Екатерина не знала, что свекровь заболела, а то обязательно приехала бы в Нагорное, навестила ее, к отцу не заглянула бы, а к ней обязательно бы завернула. В Нагорное ее звала Варвара, а в Красноконский район — Анна Григорьевна Анисова, которая стала теперь председателем райисполкома, женщиной видной и уважаемой в районе. И Екатерина откликнулась бы на ее предложение, но… Но ждали ее на Дальнем Востоке! Отец Егор Иванович все больше становился чужим ей. обзавелся женой, сварливой, неприятной для Екатерины женщиной, своим небольшим хозяйством: десятком курей, несколькими крикливыми гусями и вполне спокойными утками, которых утром, размахивая хворостиной, гонял поплавать по неширокой Тихой Сосне. Жизнью дочери он не интересовался, о Нагорном не спрашивал, словно и не было на свете такой деревни. О Харькове иногда вспоминал, ибо поезд «Харьков — Владивосток» часто останавливался в Алексеевке, и то так, для порядка.

В очередной рейс во Владивосток Екатерина ехала проводницей в последний раз. Об этом очень горевала ее подруга Нина Сергеевна, однако волю свою никому не навяжешь; тайно злился начальник поезда Демид Гаврилович Негорюйцев — хорошую проводницу, особенно для поезда дальнего следования, надо вырастить, выучить, воспитать, а дело это сложное, хлопотливое. Он сам собирался скоро уйти на пенсию, но хотел, чтобы бригада оставалась сплоченной и помнила его. А тут Екатерина, которую он уже видел на своем месте, вдруг заявила, что из Владивостока, наверное, уже в Харьков не вернется, — было отчего проявлять свое недовольство. Возлагал Негорюйцев большие надежды на Алексея Ильича Игнатьева — не получилось! Не состыковались чувства его и Екатерины. «Но почему? — думал Демьян Гаврилович. — Алексей — инженер, на хорошем счету у начальства станции «Харьков», Екатерина — холостячка, не разведенка из-за плохого характера или из-за неверности: муж умер от ран, полученных в войну. И вот… не нашли единого языка, согласия… Правда, он добивался внимания Екатерины, но оказался для нее даже не единицей, а нулем!.. Стало быть, не смог постараться…»

А поезд тем временем шел и шел на восток, натужно подавая сигналы и покоряя километр за километром. А их, этих километров, более десяти тысяч. Зеленый океан тайги, необъятные просторы Сибири и города, города, большие и малые… Небольшой поселок и железнодорожная станция с удивительным названием «Ерофей Павлович»… Уставший паровоз на минуту остановился, пыхтя и отдуваясь густым паром. Удивленные и возбужденные пассажиры, особенно те, кто впервые ехал по этой, казалось, бесконечной дороге, прильнули к окнам вагонов.

— Чудное название станции!..

— Только имя и отчество?! Ерофей Павлович!..

— А фамилия как?…

— Хабаров!.. Ерофей Павлович Хабаров! — тоном знатока, идя по вагонам, говорил Демид Гаврилович Негорюйцев. — Простой мужик, а вот как увековечил имя свое!..

— Простой?!..

— Голь перекатная!..

— Врешь, начальник!..

— Не вру, почитай историю… Если бы каждый из нас сделал хотя бы тысячную частицу того, что сделал Хабаров, какой была бы ныне Сибирь, да и весь Дальний Восток!.. Только не всем это по плечу, хотя… — Негорюйцев, поворачивая туда-сюда голову, посмотрел на свои плечи и заметил: — Хотя не в плечах дело, а в голове, в уме то есть! — И поднял вверх указательный палец.

А поезд уже тронулся, пошел, врезаясь во все новые и новые моря пихтовой, кедровой, сосновой, да и не перечислить какой, тайги! И невольно почти каждый пассажир думал: «Как же ты велика, страна под названием Россия!» И каждый пассажир поневоле гордился, ведь он был сыном или дочерью этой необъятной страны.

На станции в Хабаровске, где поезд стоял довольно долго, пассажиры уже не спрашивали, почему город так называется, знали — без Ерофея Павловича и здесь не обошлось. Этот крупный город был построен на месте захудалой Хабаровки, основанной Ерофеем Павловичем в середине XVII века. Спустя тринадцать лет, в 1880 году, генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Николаевичем Муравьевым он был назван Хабаровском. Отсюда по железной дороге до Москвы восемь тысяч пятьсот тридцать три километра. Путешествие не одного дня! А рядом, чуть вниз по Амуру, и многовековой Китай — Китайская Народная Республика. И что-то там, на границе с этой страной неспокойно.

Шел 1969 год, самый разгар культурной революции.

— Говорят, какие-то хунвейбины прут через нашу границу! — волнуются пассажиры. — Их же как саранчи!..

— С оружием?!..

— И с автоматами, и с цитатниками Мао Дзедуна!..

— Ничего, получат по зубам — успокоятся!.. Вспомнят озеро Хасан!..

Поезд продолжал отстукивать новые километры. Впереди — Владивосток, конечная остановка. Но где-то еще небольшая станция со славным названием Пожарская.

— Что, князь Дмитрий Иванович Пожарский и здесь успел побывать? — интересуются пассажиры.

— Да нет, просто так район называется — Пожарский и для станции ничего иного не придумали… Но там рядом граница с Китаем, по реке Уссури, а посреди реки остров Даманский… Из-за него сыр-бор разгорелся!..

— Кстати, — опять вмешался начальник поезда Демид Гаврилович Негорюйцев. — Даманский — это наш брат, железнодорожник, точнее, инженер-железнодорожник… Утонул в том месте…

— По пьяни?…

— Не знаю, это было очень давно… Тонут и трезвые!..

— Кому что Господь нарисует, то и случится, — крестится сидящий у окна вагона старик, сжав в щепотку три пальца правой руки. — Кому наречено утопиться, не повесится…

На маленькой станции «Пожарская» поезд не остановился, хотя большинство пассажиров жались к дверям вагонов — хотели спрыгнуть на перрон. Но, к их разочарованию и крайнему недовольству, не получилось: паровоз вдруг во все свое трубное горло прохрипел «Пока!» и, как шальной, застучал дальше.

— Эх, а так хотелось побыть ревизионистом! — пошутил разочарованный пассажир средних лет в очках, при галстуке, видимо, интеллигент.

— Да что — ревизионистом!.. Уж лучше социал-империалистом! — в тон ему смеясь, сказал второй, тоже средних лет мужчина (так китайцы в своих газетах отзывались о советских людях, которые еще вчера грудью стояли за их свободу, а потом отдавали последнее, что имели, для возрождения и становления новой социалистической Китайской Республики).

— Еще вчера они, как мухи, облепливали наши трактора, учились на них работать, — недовольно заметил третий. — Вот и помогай им после всего этого…

— А сколько оружия в Китай угрохали! — заметил четвертый. — Помогли на свою башку…

— Дурную башку!.. Русский царь говорил своему сыну… царевичу, Николаю Второму кажется, что у России только два союзника — армия и флот!..

— Правильно было сказано…

— Как и немцы-рабочие с нашими пролетариями, друзья — не разлить водой… И они, эти рабочие, казалось бы, насквозь пропитанные марксизмом, с превеликим удовольствием вешали наших же пролетариев… И не дрогнули их мускулистые руки!.. Наоборот, с радостью фотографировались рядом с виселицами и повешенными братьями по классу…

— Видел бы Маркс!..

Поезд со скрипом и визжанием колес о рельсы замедлял ход. За окнами вагонов появились сначала низкие строения, а потом и большие дома. Это начинался Владивосток. Встречавшие заполняли перрон, среди которых немало было моряков, в том числе и офицеров в морской форме. Зоркий глаз Екатерины сразу выхватил среди группы таких офицеров знакомую фигуру капитан-лейтенанта Званцова. В руках он держал букет цветов и крутил головой, бегая глазами по окнам вагонов. Наконец Иван Афанасьевич увидел в окне вагона лицо Екатерины и, радостно улыбаясь, на бегу поднял вверх цветы.

Навстречу капитан-лейтенанту Званцову, кроме смущенной и душевно растроганной Екатерины, вышли из вагона проводница Нина Сергеевна и сам начальник поезда Демьян Гаврилович Негорюйцев. Встретились как уже хорошо знакомые, обнимаясь и целуясь.

— Ко мне, ко мне, все ко мне! — смеясь, скомандовал Иван Афанасьевич.

— Да, да! — дружно и весело повторяли офицеры, пришедшие на вокзал с Иваном Афанасьевичем. — Все к капитан-лейтенанту!..

— Коль приглашают, надо идти, бить станут — побежим, — в свою очередь смеялся Негорюйцев и крепко пожимал руки морским офицерам.

Оказывается, командир части, узнав о приезде Екатерины и о видах на нее капитан-лейтенанта, предложил временное жилье — просторную двухкомнатную квартиру с кухней и со всеми удобствами.

— А там видно будет, — сказали Званцову, — пока обживайтесь здесь.

Так состоялась небольшая по значению, но весьма обильная по застолью пирушка. Много пришло офицеров — одни с женами, другие со знакомыми. Ломились от продуктов и напитков, в том числе и спиртных, два стола: было шумно и весело — «морские волки» соскучились по таким праздникам. Пил и закусывал Негорюйцев, а у самого сердце болело — знал, что это была его последняя поездка в далекий город, которому надлежало владеть Востоком, не напрасно же назвали его Владивостоком!

Любая встреча за столом — не встреча, а посиделки, если не звучат тосты. Выпили и неохотно пропели: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!» Самые важные слова здесь были «и снова нальем». Налили.

— За адмирала Невельского Геннадия Ивановича, — поднял бокал с вином один из офицеров.

— За Геннадия Ивановича, за его Николаевск-на-Амуре! — раздались в ответ сразу несколько голосов. — Это в честь его царь Николай Первый сказал: «Где раз поднялся русский флаг, там он опускаться не должен»… За Геннадия Ивановича, вечная и светлая ему память!..

— Не забывайте вице-адмирала Степана Осиповича Макарова… Он геройски погиб в Порт-Артуре!..

— За Макарова! — раздались голоса и зазвенели кубки.

Конечно же, вспомнили адмирала Николая Николаевича Муравьева-Амурского, писателя Владимира Клавдиевича Арсеньева, первого русского купца во Владивостоке Якова Лазаревича Семенова и, к удивлению Екатерины, легендарного богатыря Илью Муромца.

— А при чем тут Муромец?! — искренне удивилась она. — Тихий океан — и Илья Муромец?!..

— Муромец — богатырь, а разве Россия — не великан? — рассмеялся Иван Афанасьевич. — Все свои, никого лишнего!..

— А погибшие матросы с «Варяга»? — вспомнили за столом, и сразу зазвучало несколько голосов:

Дружным хором подхватили песню все сидящие за столом:

— Слышал я как-то от одного умного и очень начитанного человека, — сказал Иван Афанасьевич, — что первым про наш погибший, но не сдавшийся «Варяг» в 1909 году написал австрийский поэт Рудольф Грейнц… Спасибо ему…

— А про то, как появился на этом самом месте город, да еще с названием Владивосток? — повернул раскрасневшееся лицо к Ивану Афанасьевичу изрядно выпивший Демид Гаврилович и кивнул сидящим рядом с ним морским офицерам. — Владивосток!.. Стало быть, владей Востоком! А?

— Дела давно минувших дней! — пушкинскими словами вновь ответил ему Иван Афанасьевич и добавил, смеясь и грозя пальцем: — Но преданье старины совсем недалекой… 20 июня, это по старому летоисчислению, а по новому 3 июля 1860 года, транспорт Сибирской флотилии «Манджур»… Да, «Манджур»! А командовал этой флотилией капитан-лейтенант, офицер моего чина, — Званцов искоса кинул взгляд на свое право плечо, — Алексей Карлович Шефнер… Он-то и доставил в бухту Золотой Рог небольшое воинское подразделение… Ясно? — Негорюйцев кивнул головой. — Это подразделение русских моряков и основало военный пост, назвав его Владивостоком… Вот так был крещен наш город!.. Прекрасное дали ему имя, пророческое!.. Порт получился превосходный, немножко напоминает порт Ольгу, что рядом, правда, меньше ее, но уютнее, теплее и веселее, — с улыбкой обвел он глазами захмелевших офицеров. — А так… кругом те же дубы, те же в сизой мгле горы, речки журчат, в них много ключей бьет…

— И рыбы, — подсказал кто-то.

— Словом, город действительно прекрасный! Русский — вот что главное!

— Понятно, — кивнул головой Негорюйцев и взял в руку свой бокал с налитым зеленым вином. — Когда я говорю, что вожу поезда до самого Тихого океана, не все люди верят: одни оттого, что не знают — для них во дворе корыто с водой для уток и кур — это и море, и океан, другим напомнить о том, что страна наша огромная, что серпом… по этим самым … резануть, слушать не хотят… Человек без родины — что соловей без песни, — завершил свою мысль Демид Гаврилович и вдруг затянул:

Эту песню знали все с детских лет, поэтому дружно подхватили.

— Не думал я и нс гадал, что будет вот такой свадебный вечер, — улыбнулся Иван Афанасьевич, проводив гостей.

— Думаешь, это свадебный вечер? — в свою очередь улыбнулась Екатерина.

— А как ты думаешь? — задал вопрос Званцов, чувствуя, как в ожидании ответа сильно и часто бьется его сердце в груди.

— Так же, как и ты, — загадочно ответила Екатерина.

На следующий день она провожала «свой», но ставший уже чужим, поезд из Владивостока в Харьков. С проводницей Ниной Сергеевной вдоволь вдвоем наплакались (за слезы платить ведь не надо), обняла за упругую шею Негорюйцева.

— Последний раз обнимаешь, — сказал он ей негромко, но глаза слезой не смочил, а только хмыкнул носом. — Перейду на другую работу, а может, и вовсе на пенсию уйду: сколько ни горбаться, а когда-то выпрямиться надо… В гробу, — добавил он и горько усмехнулся.

— Живи, Демид Гаврюхович, — пошутила Екатерина, — и из поезда не уходи! Ну что это за поезд дальнего следования без Негорюйцева!.. Нет, не годится!..

— Но и ты выходи за Званцова, плодись, размножайся, чтобы проводников на все поезда дальнего следования хватило, — с горечью в голосе улыбнулся Демид Гаврилович.

Поезд ушел, оставив на Дальнем Востоке еще одну свою частичку в виде Екатерины Егоровны Званцовой. И паспорт переписывать не надо было, а только внести в него небольшую поправку.

Заканчивалась зима 1969 года, а жизнь с календарем счастливых дней для Ивана и Екатерины Званцовых только начиналась. Двухкомнатная квартира с видом на залив Золотой Рог, неказистая обстановка в виде казенного шкафа, двух столов, нескольких скрипящих от времени и интенсивного использования задами бюрократов стульев, металлическая кровать с пружинами, подушки, одеяла, простыни — все это пока удовлетворяло молодоженов. Строились планы на будущее, но заветной мечтой, особенно Ивана Афанасьевича, было — взять отпуск и поехать в Нагорное, повидать стариков, по словам Екатерины, уже больных и немощных.

— И отца твоего навестим, — обещал Иван Афанасьевич, подогревая тем самым интерес Екатерины к поездке в европейскую часть страны.

— В Алексеевке? — не то спрашивала, не то уточняла Екатерина. — О, отец там кулаком стал, свое хозяйство завел… Не знаю, — рассуждала она, — как он нас встретит… На первых минутах с радостью, а потом мы будем мешать ему… От всего, что связано с Нагорным, он отрекся окончательно, и даже… от меня! — смеялась она, показывая ровные белые зубы и обозначая еле заметные ямочки на розовых щеках. — Моему отцу по годам еще жить да поживать, а вот для Афанасия Фомича и Анисьи Никоновны жизнь из полноводной реки превратилась в узкий ручеек, да и тот скоро высохнет… Успеть бы нам!

— Да-да, я уже с командиром говорил, он не против отпуска, — сказал Иван Афанасьевич, — вот только с бэтээрами…

— А что с ними… бэтээрами?…

— Да с ними ничего, они железные… Пять машин решено отправить к месту событий, в Пожарский район… Ну, туда, где с китайцами сегодня спор из-за какой-то отмели на реке Уссури…

— О, Господи!.. Мели еще им не хватает…

— Весной эту мель заливает водой, а летом на ней трава выше человеческого роста поднимается!.. Китайские крестьяне косят ее и увозят на свой берег…

— А наши чего не косят, ленятся?…

— Да и ленятся, — махнул рукой Иван Афанасьевич, — травы у нас и без этого островка хватает. …Не в этом дело, спор из-за границы… — Иван перевел дыхание, понимая, что разговор об отмели на реке Уссури с женой на этом не закончится, и решил рассказать ей кое-что о государственной границе с Китаем, а поймет она или нет — это уж ее дело. — Советско-китайская граница проходит не по фарватеру реки Уссури, а по китайскому берегу. Течение Уссури всегда подмывает именно китайский берег, в результате появляется часть суши — островки, так природа распорядилась. И поэтому по чисто формальным условиям, заключенным еще в далеком прошлом веке, такие островки немедленно переходят в состав русской территории. Китайцы с этим не согласны. — Иван Афанасьевич внимательно посмотрел на Екатерину — на лицо ее стала набегать тень, словно внезапные тучи в ясный солнечный день, но он продолжил рассказ — хотел, чтобы она, как жена военного, все знала: — Группы гражданских лиц, да и военнослужащих Китая, стали систематически нарушать пограничный режим и выходить на нашу территорию, откуда всякий раз их выдворяли наши пограничники, правда, без применения оружия, так, кулаками по морде, по шее… Наши-то покрепче, посильнее их будут! — Он поднял руку, показал свой бицепс. — Число таких провокаций росло из года в год: в 1960 году их было сто, в 1962-м — более пяти тысяч. Затем стали совершаться нападения на пограничные патрули. Да! Счет подобным событиям шел уже на тысячи, в каждом из них было задействовано до нескольких сотен человек. Четвертого января этого года на острове Киркинском была проведена китайская провокация с участием пятисот человек… Оказалось, там не хватает техники, поэтому из нашей части пять бэтээров туда перегоняют. Я по гражданской профессии, как ты знаешь, шофер, полуторку в Нагорном гонял, вот мне перегнать их и поручают… Нет-нет, не воевать, а только перегнать… Да и войны там никакой нет, так, иногда мордобой случается… Вот мой отец воевал с китайцами, сам рассказывал, но тогда Китай был империалистическим, а ныне он — социалистический!.. Мы — друзья по классу, пролетарии!.. И на границе успокоятся…

… Юный месяц повесил свой серебряный рог над городом, и над Нагорным он был таким же — сверкающим и спокойным, каким его и видел много лет подряд Афанасий Фомич. И сейчас почему-то он заинтересовался месяцем, остановился посреди двора, снял шапку из меха ягненка и вытер ею вспотевший лоб. «Все бы ничего, — подумал он, — да вот только Аниська сильно прихворнула… Умереть должен раньше я, а не она…» Нагорное утопало в ранней весенней тишине, и месяц опустился вниз и шагал по улицам села, оставляя в застекленных легким мартовским морозцем лужицах талой воды свои следы, выкованные из небесного серебра.