Очередное совещание в райсовете было похоже на десятки других таких же совещаний: долгое, иногда деловое, иногда пустопорожнее, нудное. Надо и то выполнить, и то в обязательном порядке, иначе шкуру спустят, но любое дело требует денег, а где их взять крестьянину, то есть колхознику? Но колхозник, как и прежде крестьянин, по словам поэта Ивана Никитина, гол как сокол, пропил зипун и теперь поет, веселится, а тут другие времена, какое веселье: не до жиру, быть бы живу. И оставалось на очередном совещании в райсовете депутатам и приглашенным только беспомощно разводить руками, кричать друг на друга, а подчас и крепко-накрепко ругаться.

И на этот раз совещание в исполкоме проходило не то чтобы деловито, мирно, однако без разноса якобы нерадивых председателей сельсоветов. Более того, весьма опытный в таких делах председатель райисполкома Павел Иванович Прилепов пообещал помощь местным властям. Зашумевшим было на совещании делегатам он строго, приподняв тяжелую голову, объяснил:

— Ничего, военное время пережили, а это все чепуха, мелочь, как мудро сказал не помню кто: перемелем, перетрем…

— Сказал это Александр Твардовский словами Васьки Теркина, — подсказала Татьяна.

— Ишь ты, — сначала крякнул и потянул носом воздух, а потом ехидно усмехнулся Прилепов, повернув на толстой шее голову в сторону Татьяны, — все-то ты знаешь, Крайникова…

— В школе кумекать научили, — ответила она смущенно.

— Хорошие, стало быть, в школах нашего района наставники, — заметил он, хмыкнул и продолжал, уже обращаясь ко всем присутствующим: — Муштровали как следует. — И шумно вздохнул: — Из бюджета выделят нам больше средств… — Он поднял толстый палец вверх и вновь грузно откинулся на спинку кресла: — Но налог не снизят ни на полушку… А сами мы — ни-ни!.. Поймите, не в нашей это власти… А они… — ткнул он кулаком себе за спину, но все поняли: в облисполкоме, — дадут на копейку больше, а налог повысят на рубль… Знаю, не раз такое было: дадут больше, а потом… — беспомощно развел он руками…

А сколько «дадут больше», Татьяна никак не могла взять в толк: было ноль, а если «больше» прибавить нолей, то их больше и будет?! За все время работы в сельсовете она не слышала слова «возьмите», а только всегда и постоянно хрипловатым голосом Прилепова звучало: «давайте», «давайте» и сто раз — «давайте»… И еще второе слово он повторял, как стук круглых часов на стене с пожелтевшим от времени циферблатом: «план», «план» и еще «план». И одним и тем же эпитетом украшал это слово: «План — святое дело!» Это однозначно понятое всеми «украшение» становилось привычным и отскакивало от сознания слушающих как горох от стенки или как тот же монотонный стук настенных часов. Отдавали, что могли, а за то, что не могли, в райисполкоме грозились снять штаны и наказать: сначала предупреждением, потом выговором и, наконец, увольнением с должности. Услышав последнее, каждый председатель сельсовета мысленно продолжал: «и щуку бросили в реку» и добавлял: «скорее бы уж». Хотя твердо знали, что все эти «последние предупреждения» Павла Ивановича мертвыми останутся в протоколах заседаний, совещаний, разговоров и других бюрократических мероприятий, придуманных изворотливыми чиновниками, которым надо было показать, что не зря они хлеб казенный едят, да еще и с маслом.

И на этот раз говорили о многом и ни о чем, коль не было денег. Какие могли быть дела без денег, сколько воду ни толки в ступе — вода и будет, и лезть в ступу нечего, только обляпаешься. Больше всего руководителей сельсоветов ругали за несвоевременные сборы налогов с населения. Давай налог со всего — видимого и невидимого. Заприметят весной, у кого в огороде деревцо зеленеет, осенью придут налоговые агенты и потребуют: сыпь в мешок яблоки или груши либо деньги на стол! Есть ли во дворе у кого корова или давно нет — молоко все равно неси в сепараторную, есть куры, нет кур — яйца все равно давай.

— Вот вы сами себя и начинайте доить, и яйца сами несите, клуши, — зло шутили мужики в чине председателей сельсоветов над женщинами — коллегами по должности.

— А с вас и клока шерсти не настрижешь — облысели, головы на колени похожи, — с тем же ехидством отвечали женщины, возглавлявшие местные сельсоветы, подмечая тем самым, что мужчины-председатели все, как на подбор, пожилого и даже запредельного возраста. Особенно быстро находила в ответ слова именно Татьяна Крайникова. Прилепов уже не раз косо поглядывал в ее сторону. «А может быть, не надо было менять шило на мыло, — думал он, — пусть бы Анна Анисова оставалась председателем Нагорновского сельсовета — она не столь ершистая, хотя тоже исполнитель не ахти какой, но хоть язык за зубами больше держала, а этой палец в рот не клади — отгрызет, и не только палец, а руку по самый локоть…»

На каждом совещании отчитываться заставляли всех, но по-прежнему шумно и бескомпромиссно всегда выступал вечный уполномоченный по какому-либо полномочию, но все равно работник то ли райкома, то ли райисполкома непотопляемый Пантелеймон Жигалкин. И на этот раз он попросил слова, выше всех и решительнее всех подняв руку. За трибуной по привычке отхлебнул глоток воды из граненого стакана, поглядел поверх голов на собравшихся, словно вождь, и стукнул кулаком по трибуне.

— Вы думаете, что со смертью Оськи Огрызкова у нас вывелось кулачье? — прицелился он прищуренными глазами в кого-то из сидящих в зале. — Ошибаетесь! Хватит на наш век Огрызковых! Партия нас учит: оглянитесь, товарищи, вокруг и вы увидите этих Огрызковых… Я лично, — глубоко вздохнул он, — за версту их чую! Еще когда от Великомихайловки до Воронежа с товарищем Буденным Семеном Михайловичем. … это самое. Да! — погрозил он кому-то кулаком, глядя в угол зала, словно там и копошились недобитые легионы белых конников. — Меня не проведешь! Это они, Огрызковы, саботируют выплату земельного и… — на этот раз сокрушенно, даже с горестью вздохнул он, — и прочего, и прочего, и прочего налога… А некоторые председатели сельсоветов в это время молчат в тряпочку, спят, блаженствуют и никак не проснутся. Я мог бы по именам назвать эти антипартийные элементы, вывести их, так сказать, на чистую воду, за ушко да на солнышко, но не буду портить вам настроение… Однако будьте уверены, мы их разбудим! — Не рассчитав силы, он сильно ударил себя в грудь кулаком и закашлялся, а кончив кашлять, продолжал: — В свое время товарищ Сталин Иосиф Виссарионович и вожди советской власти говорили…

— И что же они говорили? — не сдержалась Татьяна.

— С точки зрения марксизма они говорили, товарищ Крайникова… — назидательно ответил ей Жигалкин, — хотите жить, как в кинофильме «Кубанские казаки», а трудитесь, как при царе Горохе, налог вовремя собрать не можете… Не прислушиваетесь к советам товарища Лысенко!

— Торфонавозные горшочки?! — насмешливо переспросила Крайникова.

— Товарищ Лысенко — академик! — воскликнул Жигалкин и тут же поправился: — Народный академик он, товарищ Крайникова!..

— Помню, как отец мой пахал, — не только для Жигалкина, но для всех вдруг сказала Татьяна, — на коне пахал… Глянет на кончик сохи — глина появилась, нет, говорит, глубоко в землю влез, а нынче тракторами всю глину наверх подняли… И это знаменитое черноземье?… Глаз нужен, глаз, а у нас от крестьянина требуют только план… А крестьянин — это Атлант, на его плечах все держится…

— И война? — спросил кто-то с издевкой.

— И война, — не обернувшись и не глянув на говорящего, резонно ответила Татьяна и тут же посоветовала: — Почитайте настоящего академика от земли, профессора Алексея Васильевича Чаянова!

— Кулацко-эсэровский выкормыш… Не зря расстреляли!..

— Реабилитируют!.. Человек, делавший все для того, чтобы земля давала больше хлеба, по определению не может быть врагом народа…

— Что?!.. Да как вы… — от ярости побагровел Жигалкин.

— Крайникова, ты бы попридержала язык… А? — вмешался Прилепов. — С Чаяновым есть кому разбираться, стали о нем писать положительно… Я сам читал!..

— А кто пишет-то? — почти кричал Жигалкин.

— Люди, — ответил ему Прилепов.

Что тараторил дальше Жигалкин, Татьяна не слышала: к ней подошли, нагнулись и на ухо шепнули четко и твердо:

— Крайникова, вас Демин требует к себе…

— Валера Демин? — по наивности ляпнула Татьяна, обернувшись назад.

— Валерий Ильич Демин, — со всей серьезностью, почтительностью и многозначительностью поправили ее и добавили железным тоном: — Начальник районного отдела государственной безопасности…

— И когда нужно итить? — чуточку оробев, опасливо спросила Татьяна.

— Сразу после совещания, без вас примут соответствующее решение и вы с ним ознакомитесь позже… По протоколу!..

Татьяна ерзала на своем кресле, отворачивалась, краснела, плохо слушала грозные указания Прилепова и даже не помнила, назвал ее фамилию председатель райисполкома или нет. Как-то все пролетело мимо ушей. «Не к добру он меня вызывает, — с тревогой подумала Татьяна, — ох, не к добру. …Но я же ничего против советской власти не сказала!.. За что же меня-то в каталажку? По молоку и мясу отстаю? Так где я его, это мясо, возьму, от себя, что ли, отрезать, так опять же, и у меня на костях еще не наросло… Да нет, при чем тут КГБ и мясо?…»

Спустя несколько минут Татьяна с непонятным волнением и настороженностью, ибо ее до сих пор будто металлическими прутьями по ушам хлестал тот, кто приглашал к начальнику НКГБ, подошла к двери с вывеской «Райотдел НКГБ» и робко постучала в нее кулачком. Услышав произнесенное давно знакомым голосом слово «Войдите», она переступила порог. В небольшом кабинете стоял густой сизый дым от папирос. Пахло гарью и табаком не лучших сортов.

— А где же топор? — закашлялась Татьяна. — Фу!

— А ты что — дрова рубить собралась? — услышала она сквозь дым смех Демина: он сидел за столом в накуренном дыму, как святой в облаках, которых обычно изображают на иконах.

— Не дрова, а голову гидры контрреволюции! Об этом на совещании только что Пантелеймон Жигалкин самолично заявил.

— Ах, Жигалкин! Он в своем репертуаре! — продолжал смеяться Демин. — Это не в новинку… Садись, Танюша.

— Так сразу? — теперь уже несколько нервно рассмеялась она.

— А ты как думаешь? Знай, где находишься! Ну и напугал же тебя Жигалкин! — еще пуще расхохотался Демин и вдруг тепло и дружески признался: — Танечка, Танюша!.. Все времени нет потолковать с тобой, — сказал он, — а край надо… То есть даже не мне, хотя и мне с тобой хотелось бы вспомнить нашу школу, наш класс, ребят, девчат, которых я дергал за косички, но теперь хочет с тобой познакомиться мой коллега Владимир Николаевич Кривичский, бывший партизан белорусских лесов, точнее пущ, в отряде народных: мстителей самого Виталия Семеновича Демидова был… Демидов! Почти однофамилец мой… Демин — Демидов!.. А? Что-то в этом есть… Правда, Виталий Семенович Демидов — Герой Советского Союза, а я, — усмехнулся он, — в герои не вышел… телом, но духом — герой!..

— Мне тоже, Валерий Ильич, хоть ты в герои и не вышел, хотелось бы поговорить с тобой, — улыбаясь, взглянула на одноклассника Татьяна. — Все как-то издали вижу тебя…

— Дела, дела, — с досадой махнул рукой Демин и вдруг погрозил пальцем: — Только без «Ильич»!..

А меня… без «Петровны», — засмеялась Татьяна.

— Договорились!..

Кривичский в это время о чем-то беседовал с первым секретарем райкома партии Морозовым, который сегодня не был на совещании в исполкоме. Демин посматривал на них, но позвать товарища по работе не мог — все-таки разговаривает не с простым человеком, даже не с председателем сельсовета, а с первым секретарем райкома.

— Сейчас, — удерживал Татьяну за руку Демин, — Морозов… Юрий Федорович собирается уходить… Минутку подождем… А я тут за это время подмахну одну бумажку…

— Я не тороплюсь, Валера, — брякнула Татьяна неправду, ей хотелось поскорее уехать домой, но сказала и сказала, стало быть, надо ждать. — Наша любимица Антонина Владимировна Нечаева на пенсию собралась, — прервав тягостное молчание, сказала Татьяна. — Очень жаль, такой человек… Учитель от бога!..

— От партии, — быстро поправил Демин.

— Именно она привила мне любовь к литературе!.. Знаешь, с какой книжки? — И, не дождавшись, пока отгадает Демин, сама же ответила: — С «Героя нашего времени»!..

— А мне кто открыл мир литературы! — почти воскликнул Демин. — А другим ребятам и девчатам… Такие учителя — как крупинки золота среди горной породы… Для меня Антонина Владимировна — это энциклопедия русской литературы — от Пушкина, Лермонтова до Тютчева, Тургенева, Толстого… и других…

— Есенина, например? — шепотом подсказала Татьяна.

— «Жизнь моя, иль ты приснилась мне, — тоже шепотом ответил ей Демин стихами поэта, — словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне». — И поднес указательный палец к губам, дескать, молчи, но сам откровенно сказал: — Понимаешь, на розовом коне!.. Могу наизусть всего Сережку прочесть… Ничего, — произнес он негромко, — будут изучать в школах и его наравне с Пушкиным… Это же огромная часть нашей русской культуры!.. Крик души, совесть, нечто светлое, прекрасное, незабываемое! — И повторил: — «Жизнь моя, иль ты приснилась мне, словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне…» А мы не на розовых, а на огненных конях проскакали всю войну… Нет, нет, время придет и будут Есенина издавать! Будут! И неожиданно предложил: — Пойдем-ка еще на одно совещание в милиции… Но там, обещаю, Жигалкина ты не услышишь!

— То в КГБ, то в милицию?! — теперь уже притворно удивилась Татьяна. — Что ж я такого противозаконного натворила… За что наказание?…

— Был бы человек, а наказание для него всегда найдется, — громко рассмеялся Демин, разгоняя рукой папиросный дым около своего носа. — Фу, надымил… А без курева не могу, — оправдывался он, — затянешься и будто бы легче…

В милиции тоже заседали. «Прозаседавшиеся», — вспомнила Татьяна стихотворение Маяковского. Всех работников милиции она знала в лицо, все они не раз и не два бывали у нее в сельсовете. Война кончилась, а конца преступности не было видно. Да взять хоть эти пресловутые пять колосков!.. Сколько за них пострадало людей! Правда, никого не расстреляли за подобранные на колхозном поле колоски, хоть и грозно обещали.

Все знакомы, но одного человека в форме милиционера Татьяна не знала. Он сидел у торца стола, накрытого, как тогда стало входить в моду, уже не красным, а зеленым тяжелым сукном. Хоть чуть-чуть от революционного окраса, и то легче, демократичнее. Незнакомец бросил короткий взгляд на Татьяну, а долгим уставился на Демина, словно ожидая от него то ли вопроса, то ли ответа. Но Демин молчал, слушая не отчеты, а скорее реплики работников милиции. Наконец разговор о растратчиках колхозного добра, о хулиганах и ворах закончился словами начальника райотдела: «Надо поднажать!», и Демин подошел к незнакомцу. Тот встал, подали друг другу руки: должно быть, не виделись со вчерашнего дня. Тихо поговорили, и незнакомец повернул голову в сторону Татьяны, чем сильно озадачил ее. Мужчины подошли к ней. Незнакомец, человек средних лет с небольшими усиками на серьезном, чуть продолговатом, но приятном, даже красивом, как показалось Татьяне, лице, как-то особенно, по-военному кивнул головой, поздоровался. В нерешительности он не знал, подать ей руку или подождать, когда она сама подаст, как этого требует этикет. А Татьяну будто бес подмывает!

— Что?! — весело воскликнула она. — К нам новый председатель колхоза?! Конюхов не раз уже просился освободить его от должности. — И сама подала руку: — Крайникова Татьяна Петровна…

— Кривичский Владимир Николаевич, — отрекомендовался незнакомец. — Здравствуйте еще раз…

— Здравствуйте… Так вы не на председателя колхоза метите?…

— Что ты буровишь, Татьяна! — насупил брови Демин.

— Тогда председатель сельсовета! Это еще лучше! Ох, с какой радостью отдала бы я кому-нибудь эту свою ношу… Скоро горбатой, как баба-Яга, стану. — И вдруг исполнила весело, задорно частушку:

— Погоди ты, баба-мужик или наоборот, и не путай нас бабой-Ягой в ступе, да еще и с веником в руках! — успокаивал ее Демин. — И внимательно послушай, с кем тебе придется иметь дело… Рекомендую, Владимир Николаевич Кривичский, бывший партизан, из отряда белорусских народных мстителей, которым командовал Виталий Семенович Демидов… Демидов! — с пафосом опять повторил он фамилию командира партизанского отряда.

— Валера, говори, зачем позвал… Если опоздаю и наша подвода уедет без меня, сяду тебе на холку и будешь нести меня до самого Нагорного, понял?

— Понял, понял, — махнул он рукой и, видя, что она и Кривичский все еще стоят, почти приказал: — Да вы садитесь… Стоите, как грех над душой!.. Все уже из кабинета вышли… Оба садитесь! Особенно, Татьяна, ты, иначе можешь упасть… Серьезно говорю!

— Ого! — в недоумении произнесла Татьяна и села, положив руки на стол. То же самое сделал и Кривичский.

— Владимир Николаевич из Белоруссии, — продолжил Демин и спохватился: — Я уже говорил, что он из Белоруссии… На его глазах… — он осекся, замолчал, долго не мог говорить (не давал застрявший в горле ком) и только потом продолжил: — Вообще, Таня, Владимир Николаевич хорошо знал и видел, как погибла Савощенкова Прасковья, наша Пашенька…

Татьяна охнула, вскрикнула, действительно чуть не свалилась со стула на пол, но удержалась, ухватившись за край стола и потянув на себя тяжелую суконную скатерть. Со стола сползла пепельница и звякнула о пол. Демин вскочил, схватил Татьяну за плечи, удерживая, чтобы не упала.

— Ну, ну, Таня… Таня… Черт! Где же графин с водой? Владимир Николаевич!..

Кривичский быстро налил из пузатого графина, стоявшего на окне, в цинковую кружку воды и подал Татьяне. Но она отстранила рукой кружку и тихо попросила:

— Расскажите, — на глазах ее блестели слезы, зубы выбивали дробь, сердце учащенно колотилось, испарины пота выступили на лбу. — Теперь же!..

Взволнованный Кривичский судорожно стал рассказывать о том, как впервые увидел Савощенкову Прасковью, как был приставлен к ней командиром отряда в помощники, чтобы и помогать ей, и охранять ее, как ходил вслед за нею в городской поселок, как по ее донесению освобождали детей из немецкого плена.

— Детишек спасли, а вот сама… навсегда осталась в лесу… Жизнь свою отдала, чтобы спасти детей, из которых немцы выкачивали кровь для своих раненых…

Он умолк, тяжело опустив голову на грудь. Видно было, как трудно ему обо всем этом вспоминать. Раненого, его тогда вывезли на самолете на большую землю. Пришлось долго валяться в госпиталях, раны плохо заживали, а когда врачам удалось все-таки поставить его на ноги, он тут же попросился отправить его за линию фронта. Но ему указали на еще слабое здоровье и на то, что на территории Белоруссии уже вовсю гремит «концерт» на железнодорожных путях, устроенный народными мстителями, оказывающими неоценимую помощь войскам 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Операция «Багратион» успешно завершалась.

— Пока ты доберешься до родных пенат, Белоруссия будет уже полностью освобождена от немецких оккупантов, — сказали ему в одном из райотделов милиции Подмосковья. — Лучше пока помоги нам, очень уж здесь много жулья развелось…

Работал Кривичский в милиции исправно, но вдруг пришел приказ возвращаться в родные места. Даже была определена точка назначения — Гродненская область, где особенно подняли голову бандитские формирования Армии Краевой. Польским националистам показалось, что территория Западной Белоруссии — это часть польской земли, и они подняли гвалт: «Даешь восточные кресы!» А эти кресы в нескольких километрах от Минска. За хорошую работу Кривичскому в качестве поощрения дали отпуск, который он мог использовать по своему усмотрению.

— И вот я здесь, — объяснил Владимир, — посчитал себя обязанным рассказать отцу и матери Савощенковой Прасковьи, где воевала и как героически погибла их дочь…

— Я думаю, надо собрать людей в Нагорном и всем рассказать о Прасковье, — предложил Демин. — Известных героев мы знаем, а сколько безвестных! Но мы всех должны знать и чтить! Вспомни, Таня, сколько наших нагорновских ребят и девчат не вернулось домой, а где и как они сложили свои головы, даже в военкоматах толком не знают…

— Людей собрать, Валера, я подсуечусь, — вытирая слезы носовым платком, сказала Татьяна и сообщила Кривичскому: — Родителей Паши нет в живых… Мать Авдотья Свиридовна и отец Игнат Петрович умерли, не дождавшись конца войны, а больше родни у нее нет… То есть как нет?! — спохватилась Татьяна. — Мы, все нагорновцы, ее родня, от мала до велика!.. Будет хорошо, Владимир Николаевич, если вы приедете в Нагорное и в нашем клубе расскажете о Пашеньке ее односельчанам…

— Я по-другому и не мыслю, — живо ответил Кривичский как о само собой разумеющемся и давно решенном. — Мне обязательно надо быть в Нагорном!.. А ты там подсуетись…

— Подвода теперь уехала, — размышлял Демин, — поэтому возьмите мою машину, она хоть и развалюха, но все же не пешком идти, — предложил он и вдруг спохватился: — Нет, нет, друзья! И я еду с вами…

Помещение клуба было забито до отказа. Казалось, явилось не только все Нагорное, но и Подгорное, ведь вся молодежь этого соседнего села училась в Нагорновской школе, знали друг друга, дружили. Пришла в клуб и учительница русского языка и литературы Антонина Владимировна Нечаева. Ее посадили за столом на сцене рядом с Татьяной, Деминым и Кривичским. Встречу вела Татьяна, а Кривичский рассказал собравшимся о партизанских отрядах, действовавших на территории оккупированной фашистами Белоруссии, о Прасковье Савощенковой.

— Ее, радистку, вместе с сослуживцами высадили на территории нашего партизанского отряда на парашютах… Их отряд выполнял особое задание… Как докладывали в нашем штабе, он успешно решил свою задачу и мог бы спокойно возвратиться назад в тыл, но… — вдруг замолк Владимир Николаевич.

— Что — но? — поторопила его Татьяна.

— Дети, — покачал головой Кривичский, — дети из местного детдома… Фашисты кровь из них выкачивали для своих раненых солдат… Коротко, этих детишек мы решили освободить из фашистской неволи, собрать в лесу, в партизанском отряде, и вывести на самолете в тыл… Усадили в самолет всех, должна была улететь с ними и Прасковья Игнатьевна… И улетела бы, я знаю, что детишек доставили в тыл живыми и здоровыми, но… Опять — но!.. Самолет готов был уже тронуться с места и подняться в воздух, но немцы пронюхали, узнали, где находится лесной аэродром, и окружили его… Наш отряд отбивался как мог… Не села в самолет и Прасковья, она заняла оборону, уничтожая врага, и все-таки позволила самолету улететь, а сама в этом бою погибла… Меня тогда же ранило, не помню, как втащили в самолет, и я оказался в тылу, в госпитале. … Главное, знайте о Прасковье, она — герой, слава ей… Ну, а дальше я все сказал… Мне это надо было передать вам, нагорновцам, все знайте: Прасковья Игнатьевна Савощенкова… — Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой, а потом вытер со щеки набежавшую слезу.

Рассказ его был долгим и трудным — и для него самого, и для тех, кто его слушал. Не было в селе дома, мимо которого бы прошло горе, черным крылом оно коснулось всех. Голосили женщины — матери и жены, потерявшие мужей и сыновей. Вытирали темными кулаками глаза мужики: и те, кто еще вчера видел смерть в лицо и чудом избежал ее, и те, кто трудился по возрасту в тылу, добывая и отправляя на фронт хлеб. Плакали все, не скрывая слез.

Кроме Татьяны и Варвары, в Нагорном не осталось одноклассников Савощенковой Прасковьи. Одни девушки разъехались по стране в поисках счастья, другие вышли замуж или за нагорновских, или за женихов из ближних и дальних сел. А на ребят села, подлежавших призыву, — почти на всех — пришли похоронки. Их, восемнадцатилетних, малоподготовленных, необстрелянных, в 1943 году направили в самое пекло Огненной дуги, и теперь на Прохоровском поле, под Белгородом и Орлом над ними возвышались холмы братских могил.

— Валерий Ильич, ты один остался из наших ребят, — сказала Татьяна, когда они после встречи вышли из клуба. — Недавно вот Виктора Званцова похоронили…

— Опять «Ильич»! — почти крикнул Демин. — Во-первых, чтоб я больше не слышал слов «Валерий Ильич», мы ведь уже договорились, — насупив брови, предупредил он, — я для тебя Валерка отныне и до конца нашей бренной жизни, а во-вторых… Во-вторых, не знаю, что и подумать… Но я стараюсь по возможности жить и работать за всех… Все, что ни делаю, сверяю с тем: а что бы они сказали — хорошо поступаю или плохо? Весь класс стоит перед глазами… Хочу, чтобы они там, — кивнул он вверх, где по вечернему небу бежали с позолоченными краями от лучей заходящего солнца запоздавшие облачка, — не обижались на меня. — Голос его вздрогнул, и Демин носом шумно втянул в себя воздух.

Когда уже догорело последнее перо прозрачного облачка в ерике Тихоструйки, Демин собрался в райцентр.

— Ну, Владимир Николаевич, нам пора, — сказал он Кривичскому.

— Это куда пора? — не поняла Татьяна. — Куда на ночь глядя-то? В твоем чулане, Валера, в котором ты ютишься, места для двоих не найдется… Я знаю, не перебивай!.. Руководитель НКГБ, а квартиры не имеешь. Срамота!

— Я пока один, Таня, а сколько семей с детьми ютятся в землянках да в сараях! Ничего, мы люди фронтовые, без дворцов и перин обойдемся…

— И все равно, Владимир Николаевич, ночуйте у нас, — заупрямилась Татьяна. — Что люди скажут? Прогнала ночью хорошего человека! Правда, в хатах Нагорного сегодня уюта мало, но зато простора много. Кидай пучок соломы посреди пола, заваливайся и храпи — пугай веселых сверчков и вредных тараканов…

— Тут ты права, — согласился Демин и устало зевнул — с утра на ногах и в бегах. — Был я у себя на Выселках, там тоже пока… пока, говорю, голь перекатная! Подниматься надо, во что бы то ни стало подниматься, иначе… — он покрутил головой.

— Добро, время у меня есть, я могу отдохнуть здесь, — согласился Кривичский. — А на удобства, — повернул он голову к Татьяне, — на удобства нам наплевать… В отряде постель была пожестче… Ветки!.. Да хорошо, если ветки ольхи, клена или осины, а то елки или сосны — одни иголки!..

До прибытия к месту назначения у него оставалось еще несколько дней, так что можно было переночевать и даже, если позволят, и пожить в Нагорном, особенно когда рядом такие глаза, такие губы, такие волосы и вообще… вся такая желанная, зовущая, многообещающая женщина, как Татьяна!

— Угощу вас чем… чем… — хотела по привычке сказать «чем Бог послал», но замялась: может, они большие атеисты, сконфузятся, услышав упоминание о Боге, и, улыбнувшись, процедила: — Чем сельсовет послал!..

Мужчины дружно и громко рассмеялись.

— Так уж, Татьяна Петровна, и говори: «чем Бог послал», — потер ладонью лоб Кривичский. — Бывало, на фронте в такой переплет попадешь, что не раз и не два вспомнишь и Бога, и заодно всех святых!..

— Да, это только в кино: вперед… и прочее… — не договаривая, поддержал коллегу Демин.

Увидел в этот вечер Кривичский и Сашку, которого тоже усадили за стол, как взрослого.

— А как же — Александр Александрович Званцов! — погладил белобрысую головку мальчика Демин. — Я хорошо помню отца твоего, он был старше меня класса на два или даже на три… В школе его уважали!.. Однажды вижу у него в руках журнал (не помню какой), я спросил, что в нем, в этом журнале, но тоже плохо помню… И он знаете что мне ответил? — обратился Демин уже к Татьяне и Кривичскому. — Не щелкнул по лбу, как это частенько делали старшеклассники, считая нас шпингалетами, а серьезно ответил, раскрывая страницы: «Здесь, — говорит, — напечатан роман Шолохова «Тихий Дон»«… Вот так я впервые услышал о шедевре русской литературы… Уже советской русской литературы, — поправился Демин. — Михаил Александрович Шолохов как бы перенял эстафету из рук Льва Николаевича Толстого — от «Войны и мира» до «Тихого Дона»… Вот он, наш фундамент, наше неиссякаемое богатство!.. Учись, Санька, прочтешь эти романы и станешь, как отец твой, героем… Он стал героем Сталинграда, а ты другого города или еще чего! — А Кривичскому объяснил: — Тяжело раненый Александр Званцов в боях за Сталинград, в момент переправы через Волгу, под обстрелом утонул. … — И погладил Санькину шевелюру: — Оттого волны великой реки высоки и упруги, что в них сила и мощь отца твоего, понял?… Так что учись!..

— Мне уже семь, и мама поведет меня в школу, в пелвый класс, у меня уже и тетладка есть, — облизав ложку и положив ее рядом с миской, с гордостью признался Сашка. И мать одобрительно кивнула ему.

— Пелвый, — передразнил Сашку Демин, — скажи: первый… Ну, скажи — эр-р-р!..

— Эл-л-л, — повторил будущий первоклассник.

За столом дружно рассмеялись.

— Ничего, научится и «эр» произносить, — утешил Сашку Кривичский. — Я тоже не все буквы выговаривал в детстве, а теперь вот… р-рычу! — Теперь уже всех звонче смеялся малыш. — Что-то я тебе подарю, Сашка! — намекнул Владимир Николаевич. — Сроду не догадаешься!..

— А что? Ну, скажи!..

— Губную гармонь — вот что!.. Немецкую! — обернулся к Татьяне. — Вещь не тяжелая, в сумке места много не занимает — вот и сберег ее… Передам Сашке через кого-нибудь или сам привезу…

— Сам! — хохотал довольный мальчик.

Во время нехитрого скромного ужина Кривичский часто поглядывал на Татьяну, иной раз долго не отводил от нее глаз, отчего она краснела и опускала голову.

И все-таки Демин настоял на своем: надо возвращаться в райцентр, неотложные дела ждут! Прощались поздно. Почти беззвездная ночь под голубыми, теплыми парусами тихо плыла над селом.

— Теперь заря с зарей встречаются, — сказала Татьяна, всей грудью вдыхая мятный запах из палисадника, — берутся за светлые ручки и летят над горизонтом, как две подружки…

— Они встречаются, а мы расстаемся, — заметил Владимир Николаевич.

— Ненадолго! — заметил Демин.

Сумрак дружно озвучивали лишь сверчки, а над лугом уже расстилался белым миткалем легкий туман, прикрывая затейливые колечки Тихоструйки.

Демин решительно шагнул к трофейному газику, а Кривичский задержался, не выпуская из своей горячей руки тонкую и мелко дрожащую ладонь Татьяны.

— Я не считаю эту нашу встречу последней, — негромко сказал он с намеком, — хочу, чтобы она была не последней…

— Совещания в исполкоме еще будут, — загадочно ответила Татьяна.

— А если без совещания, просто здесь, в Нагорном…

— Ну, там видно будет…

— И не обязательно в Красноконске… Я сам сюда приеду, если… если вы позволите…

— Позволю, — кивнула головой Татьяна.

— Эй, Владимир Николаевич, я жду! — услышали они чуть насмешливый голос Демина.

— Иду! — серьезно ответил ему Кривичский, а Татьяне пожелал: — Спокойной ночи, Татьяна Петровна… — И уже на ходу: — Так я обязательно…

— Ждать буду, — в ответ прошептала Татьяна.

Машина заурчала, включились фары, и лучи света упали на середину улицы, через которую перебежала испуганная желтая кошка, выхватили из темени покосившиеся плетни, полисадники с редкими цветами, крепко спящие хаты, сверкнули в их окнах, и скоро все стало тихо, только сверчки продолжали вести свои полуночные мессы. Погас огонек и в доме Татьяны.

И Кривичский стал часто приезжать в Нагорное. И даже, утверждали старухи на завалинках, на ночь оставался у Татьяны. Но это они выдумывали из-за зависти к молодым: сами они-то уже отцеловались, остались лишь обрывки воспоминаний о встречах, свадьбах, детях, пристающих свекрах и злых свекровях. И стала расходиться молва кругами по селу: быть новой свадьбе! Председатель сельсовета влюбилась в приезжего! А приезжий отшучивался, доказывал, что — да, местные женщины ему нравятся, но еще больше Нагорное. Село как село, правда, большое, таких в Белоруссии почти нет — до тысячи дворов! А вот люди такие же, как и в Белоруссии: добрые, мягкие, отзывчивые. Поживи с ними день-другой — и становишься родным.

— Кто к нам попал, так уже не вырвется, как рыба из сети, навсегда здесь остается, — говорили мужики Кривичскому, окружив его и соревнуясь, кто быстрее и крепче скрутит цигарку из газетной бумаги и наполнит ее крупно нарезанной махоркой, выращенной на собственном огороде. А после надо непременно доказать, кто больше сделает без отдыха затяжек и не свалится с ног. Кто дольше продержится, тот и победитель. — Если нашей махрой дохнуть в ноздрю лошади — тут же копыта отбросит! А нам хоть бы хны! Потому-то и победили фашиста!

— Давай, Володька, бросай якорь у нас, неча по стране шастать, жисть всюду одинакова и везде в кармане — вошь на аркане…

— Хотел бы, да нельзя, ребята, — отвечал он. — Срок возвращаться!

— Оно, конечно, начальству виднее…

— Стало быть, понадобился, ты — нужный человек!..

— И не только бабам! — хихикали мужики.

Пришло время прощаться. Провожала Татьяна Кривичского без желания. Он молча сопел, и она молчала, опустив влажные глаза. По всему было видно: ему не хотелось уезжать из Нагорного. Привыкать он стал к Татьяне. Ни разу даже пальцем к ней не прикоснулся, ни одного словечка не промолвил, но тянуло его к ней, как гвоздь к магниту. Еще бы чуть и… все! Но выдержал он испытание, погасил страсть в своей душе, согревая сердце надеждой на будущее. Да и остаться по своей воле не мог — за невыполнение приказа могут сурово наказать, не посмотрят, что был народным мстителем, и не в Гродно окажешься, а где-нибудь в Магадане! Теперь в Белоруссию работников милиции присылают со всех уголков Советского Союза, даже с Дальнего Востока. А он белорус и вдруг не встанет грудью против бандитов-аковцев!

Садясь в машину, присланную за ним из Красноконска Валерием Деминым, Кривичский проворчал что-то про себя, потом махнул рукой, где, мол, наше не пропадало, решительно шагнул к Татьяне и, впервые смело глядя ей в глаза, сказал:

— Люба ты мне, Татьяна… Таня… Приеду на место, определюсь с работой, найду жилье — приеду за тобой… Или напиши и сама приезжай с Сашкой, он мне уже как сын…

— Не знаю, Володя, — качнула головой Татьяна и повторила: — Не знаю… Но ты пиши! — И те сильные чувства, что тайно копились в эти дни в ее исстрадавшейся по мужской ласке душе, вдруг вырвались наружу — она бросилась к нему, обхватила руками его шею, стала целовать неотрывно, долго, горячо шепча: — Обязательно напиши!

— Как только… так сразу, Таня, Танюша, дорогая…

Машина заурчала, вздрогнула, крутанула задним колесом, как конь копытом, отбросив назад ком земли, тронулась и вскоре скрылась из виду.

— Мама, дядя Володя уже не приедет? — плачущим голосом спросил Сашка.

— А ты хочешь, чтобы он вернулся?

— Очень! — вдруг весело ответил малыш и, надувая щеки, заиграл на губной гармошке.