Почти со всего села детвора обложила берег Серединки. Дети словно воробышки, сидя серыми комочками на траве, чирикали и гадали: найдет ли дядя Виктор утонувший колокол? А Виктор на дощатой, немного протекавшей на дне, лодке переплывал плес туда-сюда, от берега к берегу и длинным шестом ощупывал мягкое, илистое и местами густо заросшее водорослями дно. Работа была нудная и почти безрезультатная, хотя, по словам Митьки и Тихона, Виктор знал ориентировочно то место, где они спрятали колокол. Поздно ночью, улучив момент, когда село дружно храпело и даже собаки лаяли и скулили лишь во сне, ребята погрузили колокол на двуколку и околицей отвезли его к речке. Там на лодке переправили на середину плеса и опустили вниз. Виктор стоял в это время у въезда в Нагорное, готовый предупредить друзей, если вдруг начнется погоня.

Утром в селе поднялся невероятный шум: где колокол? В сельсовете были убеждены, что его выкрали верующие, а те в свою очередь всерьез доказывали, что колокол исчез таинственным образом — растворился в воздухе — так сам Господь избавил его от надругательства над ним безбожников. Целую неделю атеисты-активисты под руководством Жигалкина излазили все село, проверили каждый двор, но найти ничего не смогли. В конце концов, взяли за рога козла отпущения — секретаря парторганизации колхоза, директора школы Забродина Константина Сергеевича, который-то и снимал колокол, и влепили ему выговор за то, что он недосмотрел, недовоспитал, недоразъяснил и т. д. Правда, выговор в учетную карточку не записали, однако ребятам было жаль директора школы, но отступать им не хотелось, да и опасно признаваться в содеянном. Поэтому тайна их осталась лежать под полутораметровым слоем воды тихого плеса.

После обеда на берег стали стекаться и любопытные мужики и бабы, которым надоело пороться дома. И взрослые судачили и гадали: найдет Виктор или не найдет колокол.

— Если бы Митька был жив…

— Не-е, если бы Тихон, он был дотошный…

— А Митька проворнее…

— Но это была задумка Тихона, он был парень с головой…

— Жаль ребят, погибли!..

— А ведь совсем еще пацаны!.. Их оторвали от материнских цыцок и сразу под пули фрицев!.. Смотри, в марте забрали, а в июне — в бой! Да какой, на Курской дуге! Сколько там полегло нашего народа — страсть!

Собравшиеся на берегу долго наблюдали, уморились. Стали махать Виктору, советовать, подсказывать.

— Вить, ты попробуй справа потыкать шестом…

— Не-е, лучше слева…

— Не слушай их, ищи, где поглубее…

Ты бы что-нибудь перекусил, с утра на воде!

— Не жрамши и шест не удержишь в руках…

Пришел отец Серафим. Мужики и бабы с почтением расступились перед ним, пропустив к реке. Батюшка широким жестом перекрестил реку, заодно и Виктора на ней, шепча только ему известную молитву.

— Ну, теперя дело пойдет! — ехидно усмехнулся один из мужиков.

— А ты не язви, — серьезным тоном ответил ему другой.

— Он не верит, что Бог помогает, — сказал Сальман, стоявший в толпе нагорновцев.

К бывшему военнопленному прислушивались. Уж он, наверно, лучше других знает, помогает Господь или нет, он много молился, находясь за колючей проволокой под пристальным взглядом мадьяр-охранников. Где они теперь, эти мадьяры? Надышались русской зимы, наглотались пыли бесконечных дорог России и успокоились в общей могиле, которая за лето так заросла бурьяном и беленой, что никаких следов не осталось. А те, кто выжил и добежал без штанов до своей Венгрии, трусливо втянув голову в плечи, с опаской проходит мимо каждого русского солдата: а вдруг узнает, а вдруг остановит, схватив за шиворот, — стой!

А Сальману сама русская земля, хотя он и татарин, помогала выжить. Он исправно воевал, к любимой Варьке Поречиной вернулся, не стал уезжать на Каму. «Наше село очень приманчивое, — не без гордости, опираясь на многочисленные случаи, говорили нагорновцы, — кто хоть раз здесь побывает, возвращается и остается навсегда». «Бабы наши дюже горячие», — объясняли причину этому острые на язык мужики. «Дураки! — давали таким умникам высшую оценку бабы и, словно печатью заверяя эту свою оценку, выдыхали с насмешкой: — Валухи!».

Отдыхая на берегу, Виктор узнал ошеломившую его новость: этой ночью в Нагорном был Оська. Приезжала милиция, чтобы его арестовать, но предателя уже не оказалось дома. Виктору хотелось самому бы схватить негодяя, напомнить ему встречу на передовой.

— Не расстраивайся, Витя, — подсел к нему Сальман, — теперь его поймают, далеко он отсюда не убежит… Только я лично в его сторону и не глянул бы! Много ли радости видеть немецкого прихлебателя!.. Встреться мне такой, я зажмуркой бы… нащупал, где спусковой крючок…

Отдохнув, Виктор вновь взялся за исследование дна речки. И только уже под вечер, когда на воду стали падать длинные тени верб, в ветвях которых, особенно на исходе дня, играли на флейте иволги, его шест натолкнулся на что-то металлическое. Однако оно, это «что-то» было слишком большим для колокола. После долгого обстукивания с разных сторон шестом подводного предмета, Виктор убедился, что он наткнулся на большую лодку. На берегу забегали, загалдели: откуда здесь такая лодка?

Виктор вспомнил, что в 1942 году немцы при наступлении разбомбили единственный мост через Серединку. Вот тогда-то и появилась на речке приблудная большая железная лодка с высокими прямоугольными бортами. Она составляла часть понтона. Другие вспомнили, что детишки пытались даже плавать на ней, но для них она оказалась слишком громоздкой. Изнутри ее торчали лишь вихры наиболее рослых ребятишек. Поэтому кто-то и затопил эту лодку в плесе, на самом широком и глубоком месте Серединки. Дальше по течению был ерик — узкий и мелковатый.

На берегу разгорелся спор, что делать с лодкой дальше? Решили: поднять ее!

— Внутри нее полно ила, попробуй поднять! — усомнился кто-то.

— Проверить надо… Вить, проверь!..

И Виктор стал прощупывать шестом дно лодки. В ней было мягко, вязко, видимо, действительно дно замулило толстым слоем ила. Но вдруг шест натолкнулся на что-то твердое, не в дно, а в какой-то предмет, лежащий на дне. Стороны предмета не были угловатыми, шест скользил по ним. «Наверно, Митьке и Тихону пришла в голову мысль опустить колокол в лодку — так его легче будет найти», — подумал Виктор, и он уверенно крикнул:

— Нашел!

Берег зашумел пуще прежнего, даже отец Серафим зачем-то задрал свой черный хитон, словно готовый прыгнуть в воду. Подростки сбегали в село, притащили длинную ржавую цепь. Оставалось зацепить лодку. Кто-то вспомнил, что на самом носу ее торчал пригнутый книзу крючок. На него необходимо было накинуть кольцо троса. Причалив к берегу, Виктор взял конец тяжелой цепи. Сальман шагнул в лодку, стал помогать ему. Отплыли на середину плеса.

— Она под нами, — глядя на воду, сказал Виктор. — Как раз здесь… Я сейчас разденусь, нырну с концом цепи, а ты держись на одном месте… Подгребай веслом…

— А может, я нырну, — предложил Сальман, — у тебя, я слыхал, еще легкое не совсем зажило… Вода уже холодноватая, простудишься…

— Да ерунда, — возразил Виктор. — К тому же я быстро… Ты ведь не знаешь, где крючок…

— Нащупаю…

— Вот и простудишься, пока будешь искать. …А я точно знаю… Нос лодки здесь, — ткнул шестом он в воду, — вот здесь я и сигану.

Виктор быстро разделся, остался только в трусах. Взял конец цепи в руки и опустился с ним в воду.

— Верно, ледяная! — сплюнул он набежавшую в рот и нос воду и скрылся с головой.

Людям на берегу и Сальману в лодке казалось, что прошло много времени, хотя часы на руке Сальмана показывали всего-то две минуты с небольшим. Виктор вынырнул, залез в лодку и с помощью Сальмана стал быстро одеваться.

— Гребем к берегу…

А там уже притащили не толстое, но прочное бревно, намотали на него и закрепили цепь, ждали команды. Виктору поднесли граненый стакан самогона.

— Выпей, не то околеешь!

— Поднимайте бревно, — беря стакан, скомандовал Виктор и, крякнув, выпил спиртное, не отрывая стакана от губ. — Тяните, тяните! — крикнул он. — А то цепь ослабнет и кольцо соскочит с крючка, а лезть в воду еще раз неохота…

Десяток мужиков и парней дружно ухватились за бревно, легко подняли его и, подгоняя друг друга шутками и крепкими словцами, словно бурлаки, потянули цепь.

— Ну!

— Еще раз!..

— Взяли!

— Трактор бы сюда, не догадались…

— Давай, давай! — подпрыгивая и смеясь, кричала, подзадоривая взрослых, детвора.

Помогал мужикам и отец Серафим. Наконец, в воде что-то тронулось с места и вскоре на поверхности плеса показались черные борта понтонной секции, обвешанной зелеными и бурыми водорослями.

— Это целый корабль! — кричали мужики, скользили по траве, падали, тут же вставали и вновь упирались пятками в землю, тянули лодку. Ее нос высоко поднялся над водой. Еще и еще бежали люди из села, хватались за бревно, за цепь, за руки и рубахи друг друга — и тянули… Подминая под себя водоросли и редкий камыш, шелестевший у берега, лодка, как огромное черное чудище, медленно выползла на сущу. А когда остановилась, дети первыми полезли внутрь, подставляя друг другу плечи и хватаясь ручонками за высокие борта.

— Тут! Колокол тут!..

— Он в лодке! — радости нагорновцев не было конца.

Отец Серафим, одной рукой подхватив мокрые полы своей длинной одежды, а другой радостно и часто крестился. На Виктора собравшиеся смотрели, как на героя, он смущался и отводил глаза.

— Ну, что вы, просто я вспомнил о колоколе… Митька и Тихон, будь они живы, сделали бы то же самое… Даже быстрее, чем я, они знали, где он спрятан… Пусть этот колокол станет им памятью… Как только он зазвенит, мы будем думать: это разговаривают с нами ребята, что они не погибли, они живы!..

Женщины всплакнули, а одна заголосила. Ее никто не остановил. В Нагорном уважали тех, кто мог хорошо голосить. Именитых плакальщиц уважали во всей округе.

Вечером Анисья Никоновна растирала перваком спину и грудь сына, которого начал трясти озноб.

— Надо было тебе, больному, лезть в речку, — ворчала недовольная мать, — что там здоровых не было? Не жалеешь себя, пожалел бы мать и отца…

— Все будет в порядке, мама, — отвечал Виктор, мелко стуча зубами и шутил: — Этот первак внутрь бы, а ты тратишь его на спину.

— Хватить и унутрь… Я вот тебе чайку на малиннике заварю, быстро пропотеешь и простуду как рукой снимет… Лежи, — и она набрасывала поверх одеяла полушубки и еще какую-то одежду.

Потея под такой тяжестью, Виктор вспомнил военные зимы и весны, когда приходилось по несколько часов в воде с ледяной крошкой стоять, сидеть и даже лежать. И ничего, никакая хвороба не приставала. А теперь расслабился, возгри распустил — вот и отбивают зубы чечетку. Еще думал он о Екатерине. От Анны узнал, что, не найдя Оськи в Нагорном, милиция якобы собирается поехать в соседний район. Оська будто бы, по словам его матери, вынужденной сознаться милиционерам, намеревался поехать к Екатерине. «Не зря навострил он туда лыжи, — с горечью подумал Виктор, — стало быть, между ними что-то было… Но все равно, надо было бы сходить туда, самому все разузнать…»

На второй день утром в разговоре с ним и Анна разводила руками:

— Не понимаю!.. Может, и я что-то проглядела, может, у них действительно была любовь, да Катька скрывала от меня, неужели она такая хитрая? — а потом Анна почему-то внимательно посмотрела на Виктора. — Послушай, водолаз, боюсь, как бы колокол не вышел тебе боком… Нет, ты правильно поступил… Все Нагорное за это тебя хвалит, но… У тебя в кармане партийный билет, а ты церковными делами занимаешься: поймут ли тебя в райкоме партии? Один Жигалкин там чего стоит! Загрызет он тебя!

— В военкомате, точнее, в органах госбезопасности, уже начали грызть, — отмахнулся Виктор. — Всех собак на меня вешают… Не удивлюсь, если в предатели запишут… А колокол, Аня, созывать людей будет, для меня это теперь важнее всего… Не поверишь, вроде смысла жизни!

Но в тайне он все же тревожился. Виктор знал и видел, сколько солдат, вынесших все тяготы войны на своих плечах, собственной кровью и славой добывших победу, страдало даже из-за малейших недоразумений, из-за какого-нибудь слова в письме, обнаруженного военной цензурой, из-за окружения не по своей вине, из-за плена, из-за того, что просто остались живыми, а не наложили на себя руки.