Вести о нападении фашистской Германии на Советский Союз на Дальнем Востоке встретили с большой озабоченностью: основное внимание было обращено на укрепление границы с северной частью Китая, захваченной японцами, создавшими там государство Манчжоуго. На этой территории Япония держала вооруженную до зубов миллионную Квантунскую армию. Всех тревожил вопрос: не предпримет ли Страна восходящего солнца подобно Германии нападение на СССР, тем более что между гитлеровской Германией и милитаристской Японией был заключен соответствующий договор. Теперь все зависело от военной обстановки на Западном фронте. Успешное наступление немецких войск могло послужить сигналом для японцев.

В Приамурье, как и всюду на Дальнем Востоке, проводилась широкомасштабная мобилизация в Красную армию. У военкоматов скапливалось немало молодых людей, желавших добровольно идти на фронт, и к тому же непременно на Западный. Были среди добровольцев и нивхи.

— Моя воевать, — твердо заявил в военкомате Ерофей.

— Воевать! — усмехнулся военком капитан Петр Петрович Филипченко, профессиональный военный, который как надел военную форму в Первую мировую войну, так в ней и дождался Вторую мировую. Он внимательно разглядывая низкорослую щуплую фигуру нивха. — А что ты умеешь?

— Белку, куницу — в глаз! — гордо заявил тот. — Моя много умеет…

— Ну, если в глаз, — протянул военком и повторил: — Если в глаз…

И Ерофея «осчастливили» в тот же день, отправив с первой группой на фронт.

— Известный в тайге охотник, — решили в военкомате. — А на фронте нужны хорошие снайперы… Удовлетворим его просьбу…

В то же время на заявлении Ивана написали отрицательный ответ.

— Но почему?! — негодовал Званцов. — Нивха Ерофея отправляете, а мне от ворот поворот? А ведь там мои родные места!..

— Наши родные места, Званцов, всюду, — глубоко вздохнул, выслушав доводы Ивана, Петр Петрович и уточнил, кивнув поседевшей головой в сторону политической карты, висевшей на стене: — В любой точке СССР!.. Вы уедете, я уеду — мне тоже хочется неньку родную Украину от фашистов защищать… Ох, как хочется, сердце болит, но кто же здесь будет держать границу на замке? Нет, Иван Афанасьевич, придется нам постоять начеку на высоком берегу Амура…

— А если немцы станут быстро двигаться в глубь страны? — скорее не спрашивал военкома Званцов, а рассуждал сам с собой. — Если…

Но Филипченко прервал его.

— Если бы да кабы! — пощупал он верхнюю пуговицу на гимнастерке, словно воротник сильно жал горло и было трудно дышать. — Я сам хоть бы сегодня, хоть бы сейчас, в сию минуту полетел бы туда, но поймите… Если фашисты прорвут оборону и двинутся вглубь, мы с тобой, — вдруг перешел он на «ты» и пояснил: — Мы вдвоем их не остановим… Хотя я уверен, не знаю почему, но верю, что Красная армия не позволит коричневой мрази получить такую роскошь, топтать нашу землю, это не мостовая Парижа, не его Триумфальная арка, а Россия, вернее Советский Союз… До вашего родного края враг не доберется… Кстати, Иван Афанасьевич, это где?… Родной край, имею в виду…

— Воронежская область…

— О, нет, нет! При всем большом опыте и ресурсах, ведь почти всю Европу уже проглотили, немцы до воронежских степей не дойдут!.. К тому же, — военком сидя одернул гимнастерку, — наш первый маршал Климент Ефремович Ворошилов что говорит? Воевать Красная армия будет на чужой территории… Ну, займут немцы десяток, пусть сотню километров нашей территории, вероломство и внезапность это позволят им сделать, но тут же будут в шею выдворены восвояси… Так что, Званцов, Амур — вот наш боевой рубеж!..

— Кстати, товарищ капитан, — поморщил лоб Иван, вспоминая свою биографию и вместе с ней историю отечества. — Я родился в селе Нагорном, которое во времена московского царя Алексея Михайловича было крепостью на границе с Диким полем, не дававшей крымским татарам по Кальмиусской сакме, по тропе то есть, нападать и грабить русские города и села… Мои предки защищали Изюмскую черту… Но главное не это…

— А что? — военком оживился, слушая экскурс Званцова в историю, глаза его заблестели, и было видно по его раскрасневшемуся лицу, что он хочет тоже что-то рассказать.

— А то, товарищ капитан, что воеводой той самой крепости некоторое время был знаете кто?

— Нет, не знаю…

— Василий Данилович Поярков! — голос Ивана аж зазвенел. — Тот самый Поярков, который присоединил к России Приамурье!..

— Да, да, на берегу Амура даже есть небольшой поселок с названием Поярково! — вспомнил Филипченко. — По имени Хабарова назван Хабаровск, по имени Пояркова… поселок на Амуре…

— Вот и выходит: я стою на защите того, что присоединил к русским землям этот знаменитый человек! Это надо же, такой случай!

— Да не случай, Иван Афанасьевич, а закономерность! — встал Филипченко из-за стола и, возбужденный, стал ходить по кабинету, продолжая дотрагиваться пальцами то левой, то правой руки до верхней пуговицы гимнастерки. — А мы ведь с тобой почти земляки, — остановился он напротив Ивана. — И история у нас одна!.. Попытаюсь объяснить… — несколько секунд он молчал, то ли собираясь с мыслями, то ли что-то вспоминая. — Я тоже слыхал про Кальмиусскую сакму… Даже купался в речке Кальмиус… И мои предки становились поперек той сакмы, не пропуская на Московию татар… Да! В 1638 году мы, то есть мои предки, которых называли еще не украинцами, а черкасами, гонимые панской Польшей, большими потоками переселялись на земли Московской Руси. Так вот, гетман Остраница с большой группой черкас прибыл в Белгород, где ему и разрешили поселиться. Таков был указ царя! Но Остраница не захотел оставаться на окраине, города, а нашел себе свободное место и основал там город Чугуев. В этом городе я и родился… Вот и докажи теперь, что мы не земляки! — засмеялся капитан. — А раз так выходит — будем вместе оборонять Приамурье от японцев… Скажу по секрету: протирать штаны в военкомате мог бы кто-нибудь и с меньшим боевым опытом, но не мы решаем с тобой, что делать и куда ехать…

Больше Иван не просился на Западный фронт, хотя откровенно завидовал тем, кто туда уезжал, и особенно Ерофею, которого он, отпросившись у Перетятько, провожал. Ерофей по-прежнему улыбался, смежая веки так, что, казалось, он и живет-то зажмурившись. Лицо его выражало доброту и искренность.

— Не теряйся, Ерофей, — попросил Иван, обняв за плечи нивха. — Пиши, что и как…

— Однако моя жалко, — вдруг грустно произнес Ерофей. — Моя шофером не стал… После войны твоя моя учить опять будет… — сквозь узкие полоски век сверкнули огоньки его глаз.

— Обязательно! — поддержал друга Званцов и тут же посетовал: — Хоть бы адрес Ульянки оставил!.. Придется ли свидеться… Написать хочу ей!..

— Улянка тайга, — неохотно ответил нивх. — Твоя хороший человек, Ивана… Улянка так сказала… Однако куда твоя писать ей? Тайга, юрта?… Муж охотник…

— Что?! — почти крикнул сраженный в самое сердце таким известием Званцов. — Повтори, что сказал!.. Ульянка вышла замуж?!

— Вышла, — кивнул Ерофей, виновато улыбаясь.

— Ну что вы за люди, нивхи? — в голосе Ивана звучали нотки разочарования и откровенной обиды.

— Нивха тоже хороший человек, как ты, — продолжал улыбаться Ерофей. — Шамана сказал: Улянка, твоя муж охотник…

— Опять шаман!.. Да вы же православные люди!..

— И шамана есть…

— Темнота! — чуть не заплакал Иван.

Через полчаса на грузовых автомобилях Ерофея и других добровольцев и не добровольцев увезли на железнодорожную станцию Шимановск, а оттуда направили в товарных вагонах в сторону Байкала и дальше через всю Сибирь — на фронт.

Спустя несколько дней двор леспромхоза гудел, как пчелиный рой. Ивана вместе с шоферами, лесорубами, грузчиками военком капитан Филипченко собирал в дорогу. Точно куда — не знали, но все понимали: дальше Амура не повезут. У границы с Манчжурией формировались новые части Красной армии, которые сразу же направлялись на боевые позиции, где время от времени шла перестрелка с японцами, окопавшимися на противоположном берегу и с нетерпением выжидавшими удобного момента для нападения на северного соседа.

В этот день в поселок из тайги спешила Ульянка. Она со слезами отпросилась у подозрительного мужа, который был намного старше не только ее, но и Званцова. У нее был козырь: доказывала, что хочет проводить непутевого брата — то хотел стать шофером (невиданное дело для нивхов), то, не посоветовавшись даже с единственно родным человеком — сестрой, вызвался идти на войну. И охотник посочувствовал молодой жене. Как раз в это время несколько охотников, преимущественно пожилых людей, везли в поселок и более крупные города накопленную за сезон пушнину. С ними и отправилась Ульянка в леспромхоз с единственной целью: во чтобы то ни стало увидеть, может быть, в последний раз Ивана. С братом она простилась как положено и знала, что он уже уехал из поселка, хотя скрыла этот факт и от мужа, и от охотников, с которыми теперь отправилась в путь.

Добравшись до поселка, она сразу же побежала в контору леспромхоза, где увидела Шурочку. Она хорошо знала ее с той поры, когда жила некоторое время в Кедровке.

— Где Ивана Званцов, видеть его хочу? — не то спросила, не то потребовала Ульянка.

— Там же, где и все, — с красными от слез глазами ответила ей Шурочка и махнула рукой в сторону дороги, убегавшей в тайгу.

Ульянка с горечью узнала, что грузовики с мобилизованными, в числе которых был и ее Иван, только что выехали со двора леспромхоза. Она знала дорогу в Шимановск, ходила по ней с братом, когда он ни с того ни с сего решил изменить охотницкому ремеслу и стать водителем. Вместе с ним и она навещала тогда незнакомых людей, сильно пахнувших, как потом Ульянка узнала, бензином, который нельзя было пить, даже если очень мучила жажда.

Оставив охотников, занятых сбытом охотничьих трофеев в местное сельпо, Ульянка, выйдя незаметно за околицу поселка, побежала к дороге через таежные заросли наперерез. Вот он, склон с обугливавшимися стволами сосен, где год назад был пожар. Ульянка запомнила его хорошо. Она была уверена, что успеет еще до появления автомашин, выйдет на дорогу и станет посреди. Иван обязательно увидит ее и затормозит автомобиль, выпрыгнет из кабины, а там… А там… Ульянка больше ни о чем не хотела думать, только бы увидеть Ивана! Только бы!.. И она продолжала бежать, спотыкаясь о корчи. Вокруг была однообразная картина: овраги, валежник, мешавший бежать, кусты, трещавшие при виде ее сороки. Но вот и вершина знакомой сопки, а с нее вниз, где лентой вилась дорога, легко спуститься. Однако отчаянию Ульянки не было предела: взбежав на самое высокое место, она увидела другую сопку, точно такую же, недалеко, но дорога была именно там, у той сопки! Она, эта дорога, и отсюда хорошо была видна, однако добежать до нее теперь не хватало никакого времени. Тем более, что из-за деревьев показались грузовики с людьми в кузовах. Машины отсюда казались маленькими, игрушечными. Ульянка бессильно упала на землю и горько зарыдала, что случалось с нею крайне редко. Она не помнила в своей жизни случая, чтобы слезы так обильно лились по ее щекам. Но машины удалялись, а вместе с ними и ее любимый Иван. Вот уж последний автомобиль скрылся за поворотом и осталась только бесконечная тайга, для которой Ульянка не была чужой. Но теперь девушка ненавидела ее, и даже сороку, что продолжала без умолку трещать, усевшись на сук сосны прямо над головой безутешной Ульянки. У сороки были свои таежные заботы.

От Шимановска через Свободный поезд шел медленно, устало постукивая колесами на стыках. За окнами проплывал знакомый Ивану и его спутникам пейзаж, тайга, сопки, небольшие речушки, лишь у Свободного вагоны прогремели по железнодорожному мосту через Зею, редкие населенные пункты, будки обходчиков, жмущиеся к рельсам, кустарники и далекий в синем призрачном мареве горизонт.

— Сразу из вагонов бултыхнемся в волны Тихого океана, — шутили мобилизованные.

— А не хотите сначала в Благовещенск завернуть? — глянул в окно вагона бывший широплечий грузчик Тимохин.

— Нет, — решительно заявил рабочий с пилорамы Шамшуров. — У меня там теща… Ух и жадина! Чтоб сто граммов дать — скорее повесится, но не даст!.. Поэтому я у нее мало и бывал…

— А моя ничего привечала, — вспоминал Тимохин. — «Зятек, зятек» — говорила, и так ласково… Только теперь она далеко, — глубоко вздохнул он, — может, немцев уже потчует…

В Благовещенск поезд не свернул, а остановился только на станции Завитинска, потолкался несколько часов с одного пути на другой, поскрежетал тормозами и уже в темноте двинулся на юг. Последняя остановка встретила Ивана предутренней росой на траве и низкими домами со спящими, безразличными ко всему темными окнами. Над входом в небольшое здание станции Званцов прочитал: «Поярково». Он обрадовался, но ненадолго. Их тут же построили и длинной колонной повели из поселка куда-то на восток, где уже подавала первые признаки жизни невеселая заря. Над горизонтом висели облака, слабо пропуская лучи еще не отпущенного на волю японскими островами солнца. Шли долго, уставшие, взмокшие от пота, проголодавшиеся. Миновали Иннокентьевку и остановились в чистом месте — вокруг ни одного жилого дома.

— Здесь наш дом и наш рубеж, — заявило начальство.

Жилье и условия для пребывания на границе создавали сами: копали и крыли накатом из бревен и слоя земли просторные землянки, как кроты, вгрызались глубокими окопами в землю, выбрасывая наверх тонны песка и камней.

Солдатскую одежду и винтовки получили уже днем. Задымилась походная кухня, вкусно, особенно на пустой желудок, запахло щами и кашей. Лица солдат повеселели. Начиналась нормальная служба в Красной армии, хотя нормальной в полном смысле назвать ее было невозможно. И здесь шла война, но не обычная, с атаками, с «Ура!», а война нервов: кто не выдерживал, начинал огрызаться на провокации японцев, выплевывая из стволов орудий снаряды, которые с воем и шипением устремлялись через Амур на сопредельную сторону и прошивали воздух тысячами пуль. По-разному думал Иван: может быть, японцы, наложившие в штаны на Халхин-Голе и получившие звонкий щелчок по лбу у озера Хасан, побоятся опять совать свои приплюснутые носы в чужой огород, а с другой стороны, поддержанные гитлеровской Германией, могут решиться поднять по тревоге Квантунскую армию и форсировать Амур. Все будет зависеть от положения на Западном фронте. Словом, от каждой даже кратковременной перестрелки можно было ожидать любого развития событий.

Вытирая пыль с винтовки после одной из таких неожиданных перестрелок, оказавшейся мелкомасштабной, но мелкотравчатой правокационной задумкой штаба японской части, Званцов увидел новое пополнение своего подразделения. Хотя потерь как таковых почти не было, разве что по причине болезни, однако дислоцированные части Красной армии вдоль всегда готовой взорваться линии фронта остро нуждались в укреплении своих рядов. Не хватало людей, многие из которых были направлены на запад, недоставало оружия. Очень уж знакомым показалось Ивану лицо одного вновь прибывшего солдата. Да, конечно же, это был Сергей Петух. Иван с радостью поднялся к нему навстречу.

— Сир, ваше величество! — воскликнул Званцов, вспомнив кличку приятеля «Сирожа», и галантно раскланялся на манер средневековых рыцарей под дружелюбный хохоток красноармейцев. — Рядовой Петух, с прибытием!.. Ну, кукарекни что-нибудь, черт ядреный!..

— Иван! Званцов?! — закричал Сергей. — Это ты?

— Я, я, ты не ошибся, Сережа!.. Ты, видать, совсем недавно из поселка, — заметил Иван, увидев, что на Сергее совсем новенькая гимнастерка. — Рассказывай, что и как там?

— А ничего, — Петух искренне обрадовался столь нежданной встрече, хотя с Иваном близко так и не сдружился, но в данной ситуации он был для него как родной, самый близкий человек. — Усе стоит на месцы, — как обычно, пересыпал он русские слова белорусскими.

Они крепко пожали друг другу руки, присели недалеко от расположения взвода, в котором служил Званцов.

— Подымить хочешь? — Сергей достал из кармана брюк пачку папирос. — Бачышь, не махра, еще в магазине сельпо покупал…

— Давай, как сказал цыган: вместе и топиться приятнее, — взял Иван папиросу. — Здесь начинаю привыкать заполнять легкие этой гадостью, а до этого — ни-ни!.. У меня в родне мало курящих, не прижился у нас никотин, наши гены его отторгают…

— Гэта добра! — улыбнулся Сергей и выпустил через нос белые клубы дыма. — А я с самого босоножества смолю… Кольки раз ремня от батьки отрымливал — не переличиць!.. Гэта такая зараза… — с отвращением глянул он на папиросу, дымящуюся в пальцах с пожелтевшими от курева ногтями, и сунул ее кончик в свои губы, вновь затянулся и вновь выпустил изо рта колечки дымка. — Что пишут из дома?

— Еще до войны было письмо, — вздохнул Иван.

— Можа, они ужо пад немцами?

— Думаю, что нет… Надеюсь, что нет!..

— А Минск уже взят гэтыми гадами, — в голосе Сергея прозвучала грусть, затуманились глаза. — Цяпер фашисты и у маих Падгайнах…

— Прут и не спотыкаются! — скрипнул зубами Иван.

— Нихто пакуль падножку им не зрабил! — сказал Сергей. — Як там моя матуля и сестра без Сирожы!.. Отец — ясно — на фронте или в партизанском отряде… Ен каммунист, старшыней сельсовета працавав, а гитлеровцы таких не любят… Хватают — и к стенке!

— Ничего, — положил Иван руку на плечо Сергея. — Еще отольются фашистам наши слезки…

— Чаму бы не послать меня туда? А? — не Ивана и не себя, а кого-то абстрактного спросил Петух. — Я там бы… А тут плюемся с японцами в морды — и все!.. Як бы хотел я убачиць свае Падгайны!..

Мой родны кут, як ты мне милы, Забыць цябе не маю силы…

— А ты и не забывай, Сережа, я тоже ни на миг не забываю… Ведь мы еще вернемся в родные края!..

— А ведаешь… — вдруг сказал Сергей. — Когда я сюда приехал, мне все было чужое… Абыяковое!.. А зараз тут-усе мое! До апошняй капли в Амуре. — И тут же переменил тему разговора: — Званцов, ты же шофер, а сидишь в окопе, почему? Права отобрали?

— А-а! — пожал плечами Иван. — Зачем мне лишняя обуза — автомобиль?… Вот видишь, у меня винтовка в руках, длинная, с граненым штыком, я или ее в руках держу, или она у меня на ремне через плечо, или рядом, как девушка… Пострелял, стер с приклада пыль или грязь — и вся недолга!.. Милое дело!.. А с машиной… У-y!.. Да по нашему-то бездорожью, да в военное время, да почти на передовой… — Он помолчал немного и не то с грустью, не то с озабоченностью продолжал: — А вообще это, конечно, не по-хозяйски… Где-нибудь в эти дни готовят водителей, тратят время, деньги, а я водитель готовый, танк могу вести, а меня в окоп… Может, автомобилей пока не хватает, тогда понятно… Нет, я ничего, мне и в пехоте хорошо, то есть нормально…

— Слушай, Иван, — опять поменял тему беседы Сергей. — Это правда, что у тебя роман был с той тунгуской?

— Не с тунгуской, есть такой народ — нивхи… С нивхянкой!

— Ну, так… у тебя было с ней что-нибудь?

— Не что-нибудь, а как у всех нормальных людей… Ульянка — девушка как девушка… Все при ней! И я не импотент!

— Да не в гэтым справа!.. Любил, что ли, ее?

— Трудно сказать, — пожал плечами Иван. — Может, и любил… У нас было мало времени… А любовь — такая штука, сам понимаешь… Все должно открыться, притереться, приладиться… С налета с поворота можно только на тачанке строчить… А вообще-то я ее любил, да нет… — вдруг задумался он и твердо добавил: — Люблю!..

— Ты даруй… прости, что тогда, помнишь?… Мы подраться хотели… Выпили и с ума зъехали… Бугай дурака свалял!.. Ревновал тебя к Шурочке, а сам потом отвернулся от нее…

— Слыхал я, где-то учительницу надыбал…

— Морду б ему за гэта разукрасить!

— А где теперь Бугаевский?

— Мобилизован, как все… А куда отправили его — не знаю, думал спросить у военкома Филипченко, да забыл…

С японской стороны снова прогремели выстрелы. В этот день было несколько перестрелок. Лениво и бесцельно палили с обеих сторон, пугая стаи воронья, которые поднимались вверх над деревьями и растягивали черные сети на фоне синего неба, словно защищая себя и весь мир, пытаясь поймать в эти сети пули и снаряды.