Опушка дубового леса, находящегося в трех-четырех километрах от Нагорного, буквально загудела, звонко залепетала широкими лопастями пропеллеров. Там неожиданно для местных жителей появились У-2, прозванные в народе кукурузниками. Эти стрекозы летали низко над полями, над посевами кукурузы, могли даже сесть на поле и, как шутили в народе, даже спрятаться в кукурузе от немецких истребителей, отсюда это хоть и насмешливое, но одновременно ласковое название. Слышали в Нагорном, что фашисты их очень боялись, особенно ночами: бесшумно подлетая, летчики этих нехитрых машин сбрасывали бомбы на скопления гитлеровцев или на их окопы и только потом, вновь в воздухе, заводили моторы, когда самолеты были уже далеко от зоны поражения их зенитками.

Днем самолеты поднимались, этажерками покачивались, кружились, вновь садились, вновь взлетали, как-то даже весело, бойко трещали. А с наступлением сумерек гул их становился грозным, сотрясающим воздух, лес, поле, заставляющим людей задуматься: самолеты один за другим улетали в неизвестном для сельчан направлении, но одно было ясно — направлялись они на боевые задания.

Квартировались летчики в просторных палатках, натянутых под зелеными кронами деревьев вдоль опушки леса. Маскировка оказалась весьма удачной: ни один немецкий самолет не сделал нападение на этот аэродром за все время его существования здесь. Летчики постоянно приезжали в село, где для них открыли столовую, возле которой вертелась ватагой детвора. Пилотам давали такие деликатесы, которых местные детишки и во сне не видели, прежде всего шоколад, да еще в таких красивых обертках, конфеты — не леденцы, а настоящие, в цветных бумажках, очень вкусные, крупные. А пустые консервные банки с чудными наклейками? Дети дрались за каждую такую банку!

Буквально по пятам ходил за летчиками Степка Харыбин.

— Харя замучил пилотов! — между собой с завистью судачили детишки. — Вот ему и дают что-нибудь поинтереснее и повкуснее…

Но Степка не мелочился. Гул кукурузников звучал в его ушах, как прекрасная музыка. Он даже о балалайке забыл, и теперь она сиротливо валялась в углу сеней без струн, обнюханная и описанная домовитым жирным котом Васькой, раздобревшим на том, что во время войны появилось много мышей — сказывалась мудрая поговорка: кому война, а кому мать родна. Степка действительно надоедал пилотам просьбой зачислить его в авиационный полк: такой близкой казалось ему его заветная мечта об авиации. Он часами бродил вокруг аэродрома, зачарованно наблюдал за полетами кукурузников, восхищался, как они легко поднимались в воздух и обратно садились на землю. Часовые прогоняли его, грозили наказать. Однажды даже арестовали и привели к начальству. Узнав, зачем он тут околачивается, и убедившись, что на шпиона парень не тянет, в штабе объяснили:

— Чтобы летать, надо много учиться.

— Так я и хочу научиться, — упорствовал Степка. — Научите!..

— У нас тут не школа по подготовке пилотов, здесь аэродром действующей авиации…

— Так это я знаю, — пожал плечами Степка. — За линию фронта летаете. …И я хочу бомбить фашистов…

— Не все, кто улетает бомбить, возвращаются назад… Пойми ты это, голова садовая!

— Все равно, — стоял на своем Степка. — Я буду обслуживать самолеты. … В колхозе я — первый ремонтник, спросите хоть у нашего председателя Прокофия Дорофеевича Конюхова… А механики ваши меня всему научат…

Командир авиаполка майор Криулин Тимофей Семенович, серьезный мужчина средних лет, широкоплечий, коренастый, в кожаной потертой куртке, внимательно слушал Степана, и в серых глазах его начинал теплиться огонек: в настойчивом пареньке он узнавал самого себя. Вот так же и он когда-то хотел стать обязательно летчиком и никем иным. С другой стороны, механиков и другого обслуживающего персонала в полку крайне не хватало. Все хотели только летать, а на земле посмотреть за самолетами было некому. К тому же, рассуждал майор, парень бредит авиацией, а именно такие и становятся настоящими асами. К тому же Степан недавно получил аттестат зрелости — грамоты достаточно, чтобы постепенно освоить летное дело, но сначала пусть потрудится на земле. И судьба Степана была решена — его приняли в полк.

— Кем ты там? — не без зависти спросил друга Митька, когда тот пришел на часик-другой домой в Нагорное.

— Начальником дипа, куды пошлют, туды и тилипа, — признался Степан, но тут же горячо добавил: — Вначале все так… Кукурузником управлять не так уж и сложно… Самая большая трудность — это взлетать и садиться… Особенно садиться, почувствовать, как ты колесами к земле прикасаешься… Тут с самолетом надо срастись, стать одним организмом, — повторил он слова командира полка, который недавно ругал нерадивого пилота, чуть не разбившего при посадке самолет. — А в воздухе я хоть сейчас… Там просто! — поднял глаза он кверху. — Вон, как ласточки!..

— Хвастай, хвастай! — с ноткой ехидства усомнился Митька. — Просто! Так вот сел и полетел…

— Через Северный полюс — прямо к американцам, как Чкалов или Громов, — засмеялся Тихон.

— А что! — не сдавался Степан. — Чкалов, Громов, Водопьянов — разве они родились летчиками? Так же, как и я, мечтали, заносили хвосты самолетам, чтобы поставить их против ветра, раскручивали пропеллеры. … А потом уж они… герои!..

— Дай лапу, — протянул Виктор руку Степке, а когда тот в нерешительности подал свою, крепко пожал ее и совершенно серьезно сказал: — Уверен, мы еще будем тобой гордиться. — И в шутку добавил: — Обязуюсь не мыть эту руку, пока не услышу, что ты полетел сам, не говоря уж что стал героем…

Все громко, но по-доброму рассмеялись, а Степка надул губы. И, тем не менее, пообещал друзьям познакомить их с летчиком, который по ночам летает за линию фронта и бомбит тылы фашистов.

— Выключит мотор, спланирует да как гагахнет!.. Как гром с ясного неба… Уцелевшие гитлеровцы, как зайцы после выстрела охотника, кто куда….Только пятки сверкают!

— Как зовут летчика? — спросил Виктор. — Или секрет?

— Какой секрет!.. О нем даже в газетах писали… Лейтенант Привалов Алексей Иванович… Во, парень! — поднял Степка большой палец. — Меня уважает страсть как!.. А я его еще больше…

Привалов оказался веселым молодым человеком. Уже при первом знакомстве ребята оценили его добрый характер, душевную простоту и общительность. Лейтенант отличался от других пилотов двумя медалями, которые свидетельствовали о мужестве и смелости аса, и целым рядом всевозможных значков на груди, однако сразу же стал равным среди Степкиных товарищей и будто век знакомым. Роста он был чуть выше среднего, худощавый, с правильными чертами лица, на котором добродушно поблескивали внимательные серые глаза. Из-под пилотки со звездочкой выбивался небольшой непокорный русый вихорчик. Улыбка, казалось, никогда не сходила с его лица.

— Как же вы, летая на таких этажерках, не боитесь «хенкелей» и «мессершмиттов»? — поинтересовался Виктор.

— Почему не боюсь? — словно удивился Привалов, поднимая брови. — Я — нормальный человек и страх мне присущ, как и любому смертному. …И я, кстати, не лезу на рожон к месссерам, хенкелям. фоке-вульфам… Для этого у нас есть и яки, и миги… Правда, не на нашем аэродроме. …Но и я могу на своей, как ты говоришь, этажерке такого шороху натворить, что немцы навсегда останутся заиками… И вот что, — вдруг коснулся Привалов пальцами руки Виктора, — давай на «ты», мы почти ровесники… Я только к командиру нашего полка обращаюсь на «вы», начальство как-никак… Договорились?

— Договорились, — улыбнулся Виктор и с уважением поглядел на медали, поблескивавшие на гимнастерке, когда Привалов снял кожаную тужурку. — Жарко, братцы…

Так они подружились. Позже Виктор познакомил Привалова с Захаром Денисовичем Тишковым.

— Виктор, — обратился к нему однажды Тишков, — попроси у летунов хотя бы одну бутылочку керосина для коптилки. — Захар Денисович смущенно почесал затылок. — В моей землянке и днем-то — тьма-тьмой, а вечером и казать не приходится… Самому мне как-то не с руки просить. … И опять же, — задумался он, а затем печально добавил: — И опять же проведают, что я с клеймом, ну, судим за антисоветчину… Небось, прогонят!..

— Ну что вы такое мелете, Захар Денисович! — с укоризной заметил Виктор. — Надо же ляпнуть: с клеймом!.. Все знают, что арестованы вы были по недоразумению, на лесоповале были… тоже понапрасну…

— Так-то оно так, но все же… Трудно отмывать грязь, особливо если тебя ею кто-то со зла забрызгал…

— Ладно, я спрошу, там у меня есть хороший знакомый…

На следующий день у землянки Тишкова затарахтел мотоцикл. Акулина Игнатьевна испуганно выглянула из небольшого мутноватого окна и увидела мотоцикл. Виктора она узнала сразу, а вот другого, в пилотке, видела впервые. Привалов затормозил, заглушил мотор, и Виктор спрыгнул с заднего сиденья.

— Кто там? — поднял голову с подушки Захар Денисович, который по обыкновению отдыхал в самый пик полдневной жары.

— Подъехали, — развела дрожащими руками Акулина Игнатьевна. — К нам подъехали, Захарушка… Неужто опять, Господи! — ей уже мерещился новый арест мужа и снова бесконечное одиночество.

— Перестань ныть, — недовольно пробурчал Захар, но тоже взволновался, встал с постели и босиком прошлепал к двери землянки.

— Выходи, хозяин, — услышал он незнакомый голос.

Каково же было изумление старика, когда он, выйдя во двор, увидел широко улыбающихся Виктора и летчика — судя по его пилотке, а у самого порога — небольшую канистру зеленого цвета.

— Получайте керосин, — кивнул летчик на канистру. — Заполнена по самую крышку…

Захара Денисовича прошибла слеза: такого он никак не ожидал.

— Видишь, а ты… — шмыгнул он носом, обернувшись к жене, которая тоже вышла из землянки. — Нам керосин… доставили… Да что же вы стоите, — уже весело сказал он, — заходите в нашу берлогу, она небольшая, но в тесноте — не в обиде…

Акулина Игнатьевна быстро смекнула что к чему и, пока гости входили, пригнувшись в дверях, в землянку, быстро поставила на стол бутылку с перваком, наспех собрала кое-какую закуску, с благостным лицом застыла в ожидании.

— Садитесь к столу, — предложил гостям Тишков. — Первак хороший, видите, даже не мутный… Правда, не сам гнал, нет из чего…

Летчик деликатно отказался сесть за стол, сославшись на занятость.

— Алексею Ивановичу сегодня лететь, — объяснил Виктор. — А какой полет после первака?

— Да, да, — звонко рассмеялся Привалов. — Хмельным взглядом фашиста на земле не увидишь, да еще ночью…

— Тогда до следующего раза, Алексей Иванович, — сказал старик. — Только обязательно приходите… Витюха, ты подскажи мне, когда вы придете, мы лучше приготовимся…

— Да, да, — кивала головой Акулина Игнатьевна. — Приготовимся…

Но Привалов в эту ночь не летал. Его самолет ремонтировали механики — заделывали пробоины от пуль в фюзеляже и на крыльях. Последний рейд над окопами гитлеровцев чуть не стоил Привалову жизни: слишком низко он опустился и стал досягаем для винтовочных и автоматных выстрелов. Но все обошлось.

— Ты, лейтенант, в рубашке родился, — сказал механик, осматривая самолет после возвращения из полета. — Если б днем — все!.. Теперь мне придется немало поработать над твоим ночным ведьмаком… Ничего, залатаем — будет как новенький!..

Бывая в первые дни в Нагорном, Привалов, как и все другие пилоты, не мог не заметить среди местных молодых женщин Евдокию. Красотой и статью она резко выделялась среди подруг. Горе от утраты отца постепенно уходило, и молодость брала свое. И теперь она, разведенная, чувствовала себя свободной и независимой, ловила на себе взгляды мужчин. Евдокия понимала: только моргни она кому-нибудь из них — пойдет за нею на край света. А тут еще появились летчики — отбоя нет.

Доставали из сундуков наряды и другие девушки, бродили, взяв друг друга под руки, по улицам села и якобы, совсем случайно — надо же! — попадались на глаза пилотам, смелым охотникам не только в небе, но и на земле. Больше всех старалась понравиться летчикам Нюрка Казюкина. Верхняя пухлая ее губа была чуть-чуть сдвинута вправо, а нижняя — влево, густо накрашенные, эти губы требовали немедленного поцелуя. Улыбалась она постоянно, показывая не совсем ровные, не совсем мелкие и не совсем белые зубы, но все равно улыбалась красиво. Не один пилот с первого же дня положил глаз на ее пышноватые формы.

Рядом со столовой, где питались летчики, был расположен магазин потребкооперации, влачивший жалкое существование: с начала войны в него почти не завозились государственные товары, и жители села не сдавали, как прежде, свои продукты — нечего было сдавать. Раньше в магазин люди несли масло, яйца, мясо, словом, все, чем были богаты и что оставалось избыточным. Теперь полки пустовали, даже соль редко появлялась, и люди уже начинали использовать в пищу суперфосфат и нечто подобное. Но в магазин они по привычке заходили, цокали языкоми, пожимали плечами, вспоминали довоенное время.

Неожиданным явлением стал приход сюда Евдокии Лыковой. Шла она в магазин вовсе не за товаром, прекрасно зная, что в нем давно хоть шаром покати, ничего стоящего и, главное, необходимого нет. Шла посмотреть на других, но главное — показать себя. Для этого приоделась во все лучшее, что хранилось в сундуке, даже на свидание к Василию Игумнову не бегала такой нарядной. Увидев ее, летчики рты разинули, и даже те, кто сидел за столом, побросали ложки, вывалились наружу из столовой:

— Львица!

— Местное национальное достояние!

— Источник прекрасных генов!

— С такой и в шалаше, как в раю!..

— С нею в любой полет, хоть на Берлин, хоть к черту на рога!

Присутствовавший здесь же Степка отрицательно мотал головой. Его в полку принимали уже как своего. И даже на довольствие в столовой поставили, правда, сто граммов ему не давали: во-первых, на боевое задание он не вылетал и, во-вторых, считали, что еще слишком молод, чтобы приобщаться к спиртному.

— Евдокия же брошенная мужем, — вдруг вылил Степка ушат воды на разгоряченные головы пилотов. — Иван, то есть бывший муж, выставил ее за ворота!..

Летчики не хотели верить: какой дурак добровольно откажется от такой крали?

— Не ерунди, Степан, — обернулся к нему Привалов. — Таких, как она, за ворота не выставляют, такие сами громко хлопают воротами…

— Так она тогда почти и… ушла, — пытался объяснить Степка.

— Как это — почти?

— А вот так, — Степан замялся, он стыдился сказать откровенно, что женщина эта потаскуха: на нее было устремлено столько восхищенных глаз.

— Досказывай, — дернул его за рукав Алексей.

— Она это самое… — вспомнил он мужские разговоры о поведении Евдокии, когда она была еще замужем. — Она… не совсем надежная… Ну, с трактористом из МТС стала вожжаться, и за это Иван Званцов, то есть муж ее, вместе с барахлом, что лежало в сундуке, за ворота выставил. … У нас так принято, обычай такой…

— И где же теперь этот горе-Иван? — не унимался Алексей. — На фронт ушел?

— Нет, он перед самой войной на Дальний Восток уехал по вербовке… Вы, товарищ лейтенант, о нем у Виктора спросите, Иван — его старший брат…

— А-а, — неожиданно и смущенно протянул Алексей, почувствовав, в отличие от других летчиков, некоторую неловкость.

Волей-неволей пришлось ему отказаться от ухаживания за первой красоткой Нагорного, хотя, как ему показалось, проходя мимо группы летчиков, Евдокия ласково посмотрела именно на него, именно ему подарила обворожительную улыбку, от которой, как от горячих лучей весеннего солнца, ему вдруг стало так тепло и приятно! Но так думал каждый летчик, толпившийся тогда на крыльце столовой. Каждый был твердо уверен, что это неземное создание взглянуло именно на него и лишь ему подарило свою обворожительную улыбку. Так на живописном полотне талантливо нарисованная женщина всегда смотрит на вас, в какую бы сторону вы ни отошли. У Привалова несколько отвисла челюсть, он искренне загрустил и даже пожалел, что сильно привязался к Виктору: неловко же теперь ухлестывать за его бывшей невесткой, как-никак она — жена брата, хотя и бывшая.

Крутилась около летчиков и Зинаида. По красоте она уступала Евдокии, но как она ходила: пройдет медленно, важно, двигая заметными ягодицами, и у всех мужиков голова во след ей свинчивается. Казалось, сама щедрая природа подарила ей искусство дефиле, о котором Зинаида и никто в Нагорном слыхом не слыхивал. В девичестве старинного сарафана, а в замужестве паневы не признавала.

— Мне дай шелковое платье или кофточку с юбкой, чтобы вся красота моя была налицо, — смеялась Зинаида. — Ну, как в кине артистки ходят.

— Ну и баба! — восхищался даже Афанасий Фомич, привыкший, что женщины Нагорного носят только паневы. — У Антохи губа не дура, выбрал же такую!.. Жалко, Пешка не видит у своего сына этакую жену!.. Не вовремя умер братка мой, — вспоминал он Перфилия, своего старшего брата, уснувшего по пьянке на сырой земле, которая наградила его простудой и скоропалительной чехоткой.

С наступлением сумерек молодежь Нагорного, несмотря на войну, на боевые действия, которые подходили все ближе и ближе, собралась на выгоне, правда, не устраивая, как прежде, веселые корогоды, а просто, толкаясь, беседуя о наболевшем: раньше всего о сводках с фронта, о возможной оккупации немцами Красноконского района, о будущих проблемах, которые могут возникнуть после этого.

— В партизаны уйдем, — горячился Тихон. — В лес, он у нас на сотни километров тянется — не достанут!..

Алексей Привалов, освобожденный от ночных полетов, также задержался в селе, где и встретился с Евдокией, которая, как бы случайно, шла, шла куда-то по неотложному делу и вдруг — надо же! — оказалась на выгоне. Алексей широко улыбнулся ей.

— Я знаю, — тихо призналась она, — мне сказали… Вас Алексеем зовут.

— Информация верная, — как-то сухо, да еще поперхнувшись от неожиданности, ответил Алексей, мысленно ругая себя на чем свет стоит за такой чисто бюрократический ответ.

Минутная пауза тянулась, как показалось Алексею, целую вечность. Он ощущал ее теплое дыхание, ее завораживающий, зовущий взгляд, мятный запах, исходивший от нее, но робко топтался на месте, дрожа каждой жилкой своего тела, и чувствовал себя истуканом. Рядом была буря необузданной страсти, а он, как цуцик, прятался от этой бури вместо того, чтобы ринуться в самый ее центр, так же смело и решительно, как он бросал свой самолет вниз на головы фашистов. Алексей втайне понимал, что, вполне возможно, на этой вечеринке он стоит рядом с Евдокией первый и последний раз, и вообще, как и для любого боевого летчика, каждую ночь улетавшего на задание, возможно, что это его последние часы жизни: завтра полетит за линию фронта, но вернется ли? Так не воспользоваться ли мечтой, не сопротивляясь всеобъемлющей любви?

— Я ни разу не летала на самолетах, — вдруг спокойно и как-то обыденно сказала Евдокия, прервав долгое неловкое молчание. — Как это там… в небе? — подняла она глаза кверху и добавила: — Да и вниз поглядеть охота, какая она, земля, сверху?…

— Земля?! — обрадовался Привалов, в душе благодарный Евдокии за то, что она вывела его из сложнейшего пике. — В небе хорошо! — воскликнул он и многозначительно заметил: — Если оно мирное, как теперь над нами, без мессеров… Без немецких истребителей!.. А если они появятся, то на наших У-2 лучше не летать… Ночью-то можно, — спохватился он, — а днем — нет… Я вам как-нибудь… помогу… Над нашим аэродромом можно и вам полетать… Я это смогу, — с горячностью, сдерживая возбуждение, пообещал Алексей.

— Ну, гляди же, я буду ждать, когда покличешь, — склонив голову набок, кокетливо улыбнулась Евдокия, чувствуя свое полное превосходство над этим милым, но не очень-то решительным летчиком. — Только уж не забудь, раз обещаешь!..

— Ни в коем случае, покли… позову — твердо, словно клятву, произнес Привалов.

— Жду! — кивнула Евдокия и собралась уходить.

Да и Алексею пришла пора возвращаться на аэродром. Именно эту свою воинскую, несомненно, очень важную, обязанность он объяснял товарищам впоследствии как причину, которая не позволила ему дальше развить встречу и… все такое с нагорновской красоткой, а то бы он!.. О!.. Однополчане слушали его сбивчивый рассказ и от зависти глотали слюнки: обошел он их, этот проныра Привалов!

Несколько ночей подряд Алексей в составе эскадрильи вылетал на боевые задания. В районе Харькова шли ожесточенные бои. Несмотря на упорное сопротивление, части Красной армии отступали с большими потерями, более того, основные ее силы в этом районе боевых действий повергались риску попасть в окружение. «Если и дальше будут так развиваться события, — анализировал Алексей обстановку, возвращаясь в предрассветной дымке на аэродром, — фашисты разовьют наступление и быстро окажутся у самого Дона… Нагорное окажется под врагом!» — со страхом подумал он, вспомнив прежде всего о Евдокии. Что будет с нею? Мимо нее не пройдет ни один даже самый зачуханный немецкий импотент! Вне всякого сомнения, она станет лакомой добычей оккупантов. «Надо предупредить ее об этой угрозе, — эта тревожная мысль не выходила из его головы, — уговорить ее немедленно уехать в тыл». Огненный вал мелких и крупных боев катился на огромном пространстве. Эвакуация населения и материальных ценностей шла с невиданным размахом. Так что если он посоветует Евдокии покинуть Нагорное, это будет не нагнетанием паники, а вполне законным предупреждением. Однако ни в этот день, ни в следующие дни встреча с Евдокией не состоялась: Привалов не мог отлучиться с аэродрома, где уже начали готовиться к возможной передислокации. Но однажды появилась счастливая возможность, и он попросил у командира полка мотоцикл.

— Зачем? — спросил майор Криулин, ибо в такое время уезжать с аэродрома было неразумно: а вдруг тревога!

— В Нагорное скатать, товарищ майор…

— Ты уже был там, в столовой…

— По другим делам… Очень нужно, товарищ майор!..

— Уж не сердечные ли дела? В такое-то время, лейтенант! — майор смахнул ладонью пот со лба, но, вспомнив песню Утесова из фильма «Веселые ребята» со словами «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь», сказал: — Ладно, только не задерживайся там… Любовь — чувство, заслуживающее уважения, сам когда-то ощущал, но теперь мы ведь уже почти в прифронтовой полосе…

— Я мигом! — обрадовался Привалов и выкатил из-под куста орешника мотоцикл. — Да! — вдруг назло себе же воскликнул он так, что заставил майора Криулина вздрогнуть и обернуться. — Она мне просто знакомая…

— А я и не спрашиваю, кто она тебе, — усмехнулся майор.

— Да нет, она очень просила, чтобы хоть разок прокатиться на самолете, только и всего.

— Во-первых, Привалов, на самолете не катаются, а летают — ты же пилот! И, во-вторых, это кто же такая смелая? — поднял брови майор. — Уж не та ли, о которой прожужжали мне все уши? Эта… местная… красавица. …

— Так точно, товарищ майор!

— Так что же ты стоишь? Марш в Нагорное и возвращайся с…

— С Евдокией!

— Ну, да, с нею… У нас есть еще время подкинуть ее к небесам…

Алексей долго ездил по селу, волнуя пытливых односельчан и возбуждая дружный лай собак. Даже детишек катал по очереди, а в дом Лыковых зайти стеснялся, тарахтел под окнами, поглядывал на ворота, а открыть их рука не поднималась. Наконец на крыльцо хаты вышла сама Евдокия. Оказывается, она видела из окна Алексея, но долго прихорашивалась, смотрелась в зеркало, примеряла то один, то другой наряд, зная: сколько бы она ни задерживалась в хате, летчик не уедет, он крепко попался в капкан ее чар.

— Так я готова, — кокетливо улыбнулась Евдокия и небрежно спросила: — Где твоя кукурузная этажерка?

— На аэродроме, садись позади меня и покрепче держись…

Евдокия не заставила себя упрашивать: важно уселась на заднем сиденье. Мотоцикл рванул с места, и вскоре, оставив клубы поднятой пыли, выскочил через неглубокую заросшую кустами и корявым карагачом канавку на опушку леса. Их встретил майор Криулин. Слегка курносое лицо его расплылось в улыбке до ушей, фуражка съехала на затылок: таких миловидных женщин он не поднимал на самолетах ни разу. Майор галантно поцеловал руку Евдокии и, делая шаг назад, споткнулся о корягу, но не упал, а удержался, ухватившись рукой за мотоцикл.

— Прежде всего покажу вам наши самолеты, — предложил майор Евдокии и кивком головы, многозначительно прищурив один глаз, дал знать Привалову, чтобы тот отодвинулся в сторонку. — А лучше, если ты вообще смоешься, — шепнул он и показал Привалову на кусты.

У Алексея то ли от возмущения, то ли от удовольствия, что угодил начальнику, покраснели уши. Да и Евдокия так увлеклась таким, хотя и курносым, но обходительным майором, что забыла о самом существовании какого-то там летчика. Она даже ни разу не посмотрела в его сторону. Не спрашивая разрешения у командира, понимая, что в данный момент, если бы угоняли самолет, майор, увлеченный Евдокией, не заметил бы кражи, Алексей завел мотоцикл и поехал несолоно хлебавши. «Ну и дурак я, — ругал он себя, — какой же я осел, на самом деле… Зачем вез ее сюда?» — И представил, как будут издеваться теперь над ним летчики.

Надвинув поглубже на голову пилотку, он летел навстречу ветру, который прохладой обдувал его пылающее гневом лицо. Доехал до церкви, развернулся, в Нагорном ему больше делать было нечего, и помчался к лесу другой полевой дорогой. Навстречу Алексею с тяпками на плечах двигалась ватага женщин и девушек. Он еще сильнее нажал на газ, стремясь лихо проскочить мимо колхозниц, отчего мотоцикл заревел по-звериному и стремительно ринулся вперед мимо оробевших и отступивших на обочину дороги женщин.

— Ой, бабоньки, собьет враг этакий!..

— Сбесился он, что-ли?…

— Никак спьяну? — испуганно шумели женщины и даже стали грозить лихачу тяпками.

Привалов лихо вскинул голову, и тут же под встречным потоком воздуха пилотка сорвалась с его головы и упала в стороне. Ближе всех к ней оказалась Анна. Она первой подбежала, подняла головной убор и, пока летчик разворачивал мотоцикл обратно, сбивала с пилотки пыль.

— Ну и ловкая девка!

— На ходу подметки рвет…

— Эта своего не упустит…

— В невесты просится!..

Теперь бабы дружно смеялись, подбадривая тем самым смущенную Анну, которая вышла на дорогу и с торжествующим видом подала пилотку подъехавшему Алексею.

— Спасибо, — улыбнулся он, принимая головной убор и оправдываясь: — Нечаянно с головы слетела…

— Я видела, — только и смогла сказать тоже улыбающаяся Анна, быстро про себя отметив: «А он ничего себе…»

Алексей поднял было ногу, чтобы ударить по педали и ехать дальше, но, взглянув на незнакомку, не стал заводить мотоцикл. Она показалась ему милой, приветливой и по-женски вообще привлекательной. Загоревшее от летнего солнца и ветра в поле лицо, слегка высокая грудь, часто поднимающаяся под желтой кофточкой: по всему было видно, что незнакомка сильно волновалась, ведь летчик не знал, что Анна еще не замужем и, встретив молодого симпатичного военного, почему бы и не поволноваться. И уехать от нее просто так было ему неловко. Тем более что женщины в один голос кричали:

— Вези ее домой!

— Не зря она подняла пилотку!

— Плати ей добром!

— Устали? — почему-то глядя на тяпку Анны, спросил Алексей.

— Ни рук, ни ног не чую, — как-то ласково, тепло, ничуть не жеманясь, как это делала неприступная Евдокия, ответила девушка. — Картохи пропалывали — повитель заглушила страсть как… Целый день гнулись как проклятые…

— Понятно, — ни с того ни с сего опять улыбнулся Алексей вместо того, чтобы посочувствовать уставшей, и вдруг предложил, сам удивляясь, откуда так быстро пришла эта мысль: — Садитесь…

— Куцы? — не поняла Анна, разглядывая мотоцикл.

— Не куцы, а сзади меня… На это сиденье, — обернулся он назад. — Садитесь и показывайте дорогу к своему дому. — Как вас звать?

— Аня… Анна Дмитриевна Анисова.

— А меня Алешкой нарекли, — теперь уже громко рассмеялся летчик. — Алексей Иванович Привалов, лейтенант военно-воздушных сил к вашим услугам, труженица полей!..

— Ух ты как! — покачала головой девушка.

— Как?

— Только в кине так балакают.

Под восхищенными взглядами женщин она поудобнее уселась позади.

— Обнимите меня, то есть обхватите, то есть держитесь…

— Тяпку, тяпку кинь мне, удобнее сидеть будет, — крикнула одна из женщин.

Отдав подруге тяпку, Анна крепко обхватила летчика, плотнее прижалась всем телом к его спине и сомкнула руки на его груди. Мотоцикл вновь, но теперь уже победно заревел и помчался к селу, поднимая за собой легкую, прозрачную кисею горячей пыли. Женщины притихли и с откровенной завистью смотрели мотоциклу вслед.

— Показывай, куда ехать, — попросил Привалов, когда они выскочили на улицу Нагорного.

Остановив мотоцикл возле указанной хаты, Алексей первым соскочил с сиденья, помог и Анне слезть и проводил ее до калитки.

— Так она же скоро рухнет, — покачал старую, действительно сильно прогнившую калитку Привалов.

— Все скоро рухнет, — вздохнула Анна и кивнула на хату: — И она уже развалюха…

— А кто есть еще в доме? — поинтересовался Алексей.

— Я одиношенька, как перст!..

Летчик еще раз внимательно осмотрел калитку, прикинул.

— Принеси-ка молоток, — попросил он.

Анна поспешила в хату и вскоре вернулась с небольшим молотком в руке.

— Он, оказывается, в чулане валялся… Весь в паутине и ржавый…

Лейтенант молча стал быстро восстанавливать калитку. Анна с любопытством наблюдала за ним.

— Были тут эти… мешочники, — вспомнила она.

— То есть? — не понял Привалов, продолжая бить гвозди в почерневшие столбики.

— Ну, те солдаты, которым в армии не досталось ни харчей, ни одежды, ни даже винтовок… Окопы рыли!.. У меня аж трое стояли, обещали калитку починить, но, видно, не до калитки им было, ушли, так все и оставив…

— Так уж и все? — ехидно усмехнулся Алексей.

— Все!.. А ты на что намекаешь, а? Чкалов кукурузный! — дернула плечом Анна. — Им не бабы нужны были, а крохи хлеба… Не покорми тебя день-два, куда глядеть будешь? В миску или на Евдокию?… Для того, о чем ты думаешь, мужик должен быть сыт, ухожен… Эх ты, а еще лейтенант!..

— Осмелюсь доложить, я в норме! — сделал он стойку по команде «Смирно!».

— Ну, это еще неизвестно, на словах вы все… герои!..

— А ты проверь, а не вали напраслину…

— Ага, война, мол, все спишет?… И Евдокии, небось, так же мозги полоскал?

— Далась тебе эта Евдокия, Аня! — скривил от обиды губы Привалов. — Она сегодня в распоряжении командира нашего полка… На самолете катается! Да, Анечка, мужа надо ждать! — пытаясь все выпытать, как бы между прочим заметил назидательно лейтенант, кончив ремонтировать калитку. — Вот, даже не скрипит!..

— Какой муж? Мой муж объелся груш!.. Никого у меня не было, Алеша…

— Что ты говоришь! — воскликнул Привалов, даже не скрывая, что рад был услышать такую весть. — Красивая! — он сделал было шаг к ней, но Анна решительно подняла руку.

— Нет, лейтенант, ты укатывай на свой аэродром, тебе же, небось, лететь сегодня ночью?

— И то верно…

Привалов спохватился, пошел к мотоциклу, стал заводить его.

— Ты только возвращайся, — старалась перекричать треск двигателя Анна. — Береги себя и возвращайся, я ждать буду!..

Алексей согласно кивнул головой.

— Со мной ничего не случится! — последние слова лейтенанта потонули в громком грохоте мотоцикла.

В пути Привалов все никак не мог понять: куца и откуда просила девушка возвращаться? Ну, откуда — еще можно догадаться: из полета в тыл фашистов. А вот куда? Вообще, на аэродром, как все пилоты полка, или он, единственно он, должен был вернуться живым к ней? Сердце его учащенно забилось. Образ Анны встал между ним и Евдокией. По красоте они, конечно, сравниться не могли, но душа, душа у Анны куда богаче… Когда он возвращался из Нагорного, женщины с тяпками уже входили в село и дружно махали ему руками. «Теперь все наши косточки перемоют», — подумал лейтенант, но ему это было даже приятно. Очень хотелось еще раз побывать у Анны, а уж как там сложится — неважно.

Аэродром в нагорновском лесу просуществовал еще около двух недель. Между Алексеем и Анной установились близкие отношения. Встречались больше днем и то, когда Анна по какой-либо причине находилась дома, а не на работе. А однажды она, зная, что Алексей свободен и обязательно приедет в Нагорное, притворилась больной, обвязала щеку платком и стонала:

— Кутний мудрует… Он у меня еще там болел, в Грузии, на болоте простудила… Ой, моченьки моей нету!..

Председатель колхоза Прокофий Дорофеевич был не только строгим, но и жалостливым. Он поверил Анне и оставил ее дома отлежаться, авось к завтраму зуб уймется.

— У меня тоже бывает, — коснулся он указательным пальцем своего рта. — Так я боль эту сто граммами снимаю… Проходит! — уверял он. — И ты попроси у кого-нибудь самогону…

— Попрошу, — простонала Анна.

Алексей действительно в тот день, минуя столовую, подъехал к знакомому двору. Потрогал рукой калитку — прочно держалась. Взбежал по низкому крылечку, плечом толкнул дверь в сенцы — она не была заперта. Переступив порог хаты, он, сильно возбужденный, коротко произнес:

— Я на минутку, Аня…

Она молча бросилась к нему навстречу и, горячо целуя, крепко обняла. — Нехай эта минута будет нашей… навсегда, — прошептала она.

Лейтенант легко подхватил девушку на руки и, нежно прижимая к своей груди, понес к кровати с откинутым на бок одеялом, искусно сшитым из разноцветных ситцевых и сатиновых треугольников.

— Только задерни занавески, — попросила она, опрокидывая голову на высокую подушку, по которой рассыпались ее густые волнистые русые волосы, и Алексей тут же исполнил ее просьбу. — Теперь иди ко мне… Алешенька! — расстегнула она на высокой груди кофточку. — Я до тебя никого не знала, — ее губы обжигали заросшие короткой щетинкой щеки лейтенанта. — Любимый…

Некоторое время спустя Алексей, поглядывая на наручные часы, заторопился: слишком уж быстро бегут стрелки. Анна с наскоро завязанными сзади волосами, скрепленными лентой, проводила его до калитки, где стоял знакомый мотоцикл.

— Возвращайся поскорее, — глухо попросила девушка — ей трудно было говорить, голос обрывался, глаза застилали слезы, хотя она изо всех сил старалась не заплакать.

Алексей кивнул головой, тоже от волнения не находя нужных слов и сожалея, что не встретился с ней раньше.

После обеда, как только солнце стало соскальзывать вниз по небосклону и не так сильно накалять дорожную пыль, Анна, к великому удивлению Прокофия Дорофеевича, была уже в поле.

— Что так?!

— Я, как ты посоветовал, набрала в рот полстакана самогона, пополоскала и все прошло, — откровенно соврала девушка.

— А что я тебе говорил! — обрадовался председатель. — Самогон — лучшее лекарство от болезни зубов!.. Да и вообще от всех болезней, — махнул он рукой. — Не напрасно же солдатам перед атакой дают по сто граммов водки: и не так страшно лезть на выстрелы, и не так больно, если ранят… На себе испытал, когда осколки шарпанули по моей руке… Наркоза не было, а только водка… Она, родненькая, одно спасение!..

Урожай хлебов в колхозе на втором году войны вышел на славу. Большие увесистые колосья пшеницы низко гнулись под тяжестью спелых янтарных зерен.

— И такой хлеб оставить врагу! — сокрушался председатель колхоза и беспрестанно досаждал телефонными звонками Красноконский райисполком и райком партии.

— Знаем, знаем, — отвечали ему, — но комбайнов нет… Не жди, Конюхов! Мобилизуй всех, кто может держать в руках косу, даже женщин и девушек, а если какая из них не совладеет работать косой, пусть достают с чердаков и из чуланов старые серпы, наточат их до состояния лезвия бритвы — и тоже в поле и на степь!.. Короче, хлеб до последнего колоска должен быть убран… А тот хлеб, что в скирдах, — молотить! Немедленно молотить! Ты головой отвечаешь за это!..

— Вот те раз! — почти кинул с досады телефонную трубку на аппарат Прокофий Дорофеевич и широко распахнул окно кабинета, куда влетел свежий и чуть прохладный ветерок с ближайшего луга, где среди ракит поблескивала на солнце речка Серединка. — Я же и виноватым остаюсь…

И он сам бегал ни свет, ни заря по Нагорному, не доверяя бригадирам, поднимал людей, обещал, просил, ругался, на чем свет стоит. В колхозе было четыре бригады — три полевых и одна овощеводческая. Возглавляли их женщины, которых председатель старался пораньше поднять с постели.

— Надо, надо, бабоньки, — говорил он, будто стонал, — досыпать будете после войны… Вот разобьем фашистов, тогда и… А сейчас ни один колосок не должен остаться ни на корню, ни в крестцах, ни в скирдах, ни на стерне…

То ли из уважения к памяти бывшего председателя колхоза Алексея Петровича Лыкова, то ли по привычке, но Евдокию ни бригадир, ни тем более новый председатель колхоза Прокофий Дорофеевич Конюхов не заставляли идти на работу, как других, ссылаясь на военное время. И Евдокия, чутьем улавливая это настроение, даже стыдилась своего положения, поэтому сама ежедневно шла вместе со всеми на уборку урожая. «Как бабы, так и я», — решила она раз и навсегда и старалась не отступать ни на йоту от этого решения. Крестьянка по рождению, она умело скручивала из осоки свясла, вязала ими тяжелые снопы пшеницы, складывала их в крестцы, забиралась на скирд и ловко вилами подхватывала подаваемые снизу ею же туго связанные снопы.

— Невестка, хватай! — кричал ей в этот момент Виктор и с силой подбрасывал вверх сноп.

Она была старше его на два года и им впору бы называть друг друга по имени, однако в Нагорном так уж по старинному обычаю повелось, что жену старшего брата младшие братья называли невесткой, и даже тогда, когда у старшего брата расстраивался брак, как это случилось у Ивана Званцова. Для Виктора Евдокия осталась навсегда невесткой, собственно родственницей.

Прокофий Дорофеевич, измотанный заботами, уставший, не досыпавший ночей, обруганный районными начальниками всех рангов за то, что медленно убирает хлеб, сам покрикивавший почти на всех, частенько прибавлял к крику матерное слово, без чего любая речь его просто не была бы речью. С Евдокией же он разговаривал на пониженных тонах, с большой долей ласки, словно перед ним была его родная послушная дочь. Многие так и понимали складывавшиеся отношения между ним и Евдокией, но только не Зинаида Званцова, которая откровенно ревновала ее к председателю.

— Я ей космы-то повыдираю, — грозила она в беседах с бабами, точно зная, что языки их обязательно донесут до Евдокии ее агрессивные намерения, — не погляжу, что она… подумаешь, красавица южная, никому не нужная… — тут Зинаида без зазрения совести врала, ибо на Евдокию, облизываясь, как коты на масло, засматривались и стар и млад. — А чем я хуже? Что у меня не так? — поднимала она край юбки повыше колена. — Все на месте!

— Угомонись ты, Зинка, — советовала ей Анна, — подумай о своем Антохе, он нынче воюет, а ты тут хвостом виляешь, как сучка перед кобелями…. А то, гляди, вернется домой Антоха-то, так еще неизвестно кому космы будут выдирать!..

— Да вернется ли, — сразу сникла Зинаида, — мало оттуда возвращаются, посчитай, почти на половину наших мужиков похоронки пришли… И мой Антон не заговоренный!.. Ой, я часто думаю, — вдруг весело засмеялась она, — как он там воюет, такой шустрый, драчливый, может, немцев штабелями укладывает, вот бы хоть одним глазком взглянуть! Вдруг героем станет, ну, тогда я с ним под руку по улице Нагорного… Звезда на его груди светится, а я такая счастливая… Завидуйте, гадовки!

— А как же Прокофий?

— Прошка-лепешка?… Ах, — отмахнулась она рукой, — сбрешу что-нибудь — поверит! Антон у меня все слопает, что ни приготовь!

Однако к Евдокии Зинаида ревновала председателя напрасно. Не было замечено, чтобы кто-то, даже из самых шкодливых пожилых или молодых поклонников женских юбок, крался к двери ее хаты или стучался ночью в окошко. И на току, в часы краткого ночного отдыха, Евдокия не отходила от баб, ложилась рядком с ними и, свернувшись калачиком, крепко спала до очередной побудки.

— Как изменилась Дуська-то! — шептались между собой бабы. — Ни дать ни взять — монашка!

— Никаких мужиков не признает.

— Да и они к ней не липнут, боятся или что?

— Зауважали дюжа из-за ее покойного отца Алексея Петровича, земля ему пухом…

— Кажут, приезжал к ней из района один, видный такой, при галстуке, — отшила, больше к Нагорное он носа не показывает…

— Такая вот она, любовь с трактористом, — до гроба!

— А из гроба мазутом несет! — хихикал кое-кто.

Почесав языки, бабы тут же умолкали, едва лишь появлялась Евдокия, сплетни моментально менялись на явный подхалимаж и лесть.

— Ой, Дусенька, ну какая ты нынче красивая!

— Почему нынче? Не ври, она всегда такая!

Не один раз встречал председатель лейтенанта у дома Анны и даже накоротке познакомился с ним. Председатель был влюблен в авиацию и искренне сожалел, что остался с одной рукой, а то мог бы выучиться на летчика, поднаторел бы в грамоте и, глядишь, оказался бы в небесах или даже через Северный полюс маханул. Мечтал Конюхов, хорошо зная, что за мечту, какой бы она дерзновенной ни была, платить не надо. А взаимные отношения между лейтенантом и Анной не осуждал, наоборот, сняв единственной рукой с головы пропотевший насквозь и принявший пепельный цвет от пыли, накрепко въевшейся в материю, картуз и этой же рукой приглаживая влажные, стоявшие, как он сам выражался, «матюком», то есть вверх, волосы, он по-отечески говорил девушке:

— В мирное время вашей паре цены не было бы!.. А сегодня неизвестно, что случиться завтра… Смотри, сироту не оставь, — намекал он, отчего Анна густо краснела и отмахивалась рукой.

— Скажешь тоже, Прокофий Дорофеевич!..

— Ничего эдакого! Мы все человеки, живые, и в нас шевелится… это самое… чувство, — пытался объяснить он на правах старшего и опытного, но поскольку у него это не получалось хорошо, быстро переводил разговор на наезженную тему: — Такой хлеб уродился, убрать бы вовремя…

И Привалову при встрече он пел ту же самую песню.

— Хлеб стеной стоит, Алексей Иванович, не успеем обмолотить и увезти, немцу достанется… Вы уж там не пускайте его, проклятого, а если совсем не сможете, то хоть подольше задержите… Ты летаешь, сверху фронт виднее, скажи, где он, далеко ли от нас?

— Хотелось бы мне, Прокофий Дорофеевич, сказать, что далеко, самому легче было бы, да не могу, — глубоко вздохнул Привалов и, покачав головой, добавил: — Зачем мне врать вам: фашисты рядом. — И, оглянувшись назад, — все-таки опасно сообщать истинное положение, которое сложилось на фронте, полушепотом сказал: — Под Харьковом настоящая мясорубка… Множество наших в плен попало… Дорога сюда гитлеровцам открыта…

— Так что же нам с зерновыми делать? Сжечь их к чертовой матери, что ли? Али как?

— Ну тут уж вы сами определяйтесь, тут я вам не советчик… А как районное начальство советует?

— А-а! — махнул рукой председатель в сторону Красноконска. — Как мне сдается, они там сами на чемоданах сидят, чувалы барахлишком набивают. … Им уже не до нас… Знают, немцы с партийными и активистами вроде меня цацкаться не станут — голову в петлю и шабаш! Беда, товарищ лейтенант, ой, беда!

— Сам знаю, что беда, Прокофий Дорофеевич, — стараясь подладить ответ под стиль беседы нагорновцев — неспешный, сосредоточенный, с долей грусти и неуверенности, вздыхал Привалов.

Но беда бедой, а сердце Алексея стало все сильнее и сильнее притягивать к Анне. Лейтенант даже удивлялся, как это он раньше не замечал ее, ведь все девушки в короткие свободные минуты крутились у столовой авиаполка, когда сюда приезжали веселые пилоты и налаживали с ними знакомства. Щелкала здесь семечки и Аня, но как он ее не приметил? Ему казалось это противоестественным. Затмила не только глаза, но и разум Евдокия. Вспомнил, как отвез он эту женщину на аэродром, как курносый майор, командир авиаполка Криулин, расплываясь в широкой улыбке на лице, похожем на блин, нежно взял Евдокию под руку и повел к самолетам, расхваливая свой полк с таким пафосом, будто именно он решал судьбу всех воздушных боев, наземных войск противника и вообще судьбу всей войны. Обещал научить любопытную Евдокию запросто летать на самолетах любых типов. И даже поднял ее в тот день в воздух, крепко-накрепко привязав в кабине ремнями. Злые языки нагорновских баб судачили о том, что в полете Евдокия что-то непотребное делала. Но это были лишь пересуды, просто бабы завидовали Евдокии. Ведь после краткого полета красавицу пригласили в штабную палатку, где ее угощали хмельными напитками, всякими деликатесами в виде шоколада и консервов, и будто лишь под самое утро майор лично привез ее на мотоцикле домой. Было именно так или не было, но зависть способна и не на такие фантазии!

Окружив потом Евдокию плотным кольцом, женщины с большим интересом, с охами и вздохами слушали ее рассказ о том, как красиво выглядит с высоты Нагорное, как вообще привлекательна земля с птичьего полета.

— Смотришь вниз, — рассказывала она, — и видишь рай на земле, а немцы-изверги кидают на нее бомбы. — Она подняла глаза к небу и развела руки. — Чтоб им ни дна, ни покрышки, злодеям… Как их только Господь наш терпит!

Бабы соглашались с нею, но язвительно, с намеками и хихиканьем предлагали:

— Ты лучше нам про майора расскажи…

— Про майора?! Так он же курносый! — расхохоталась Евдокия, а потом серьезно сказала: — Нет, в самолете он мужик ничего, с ним даже не страшно… А так… я же говорю… курносый! — намекнула она.

Начатый бабами смех на улице продолжался потом в хатах, у соседей, в гостях. Нет, лучше им не попадаться на язык!