Первая военная зима в Нагорном, с ее метелями, высокими сугробами, сильными морозами и с еще более леденящими сообщениями с фронта, тянулась долго и нудно. Лишь одна была отрада — новость о разгроме немцев под Москвой. В сельский клуб привозили даже короткий документальный фильм об этой исторической битве, которая свидетельствовала о том, что фашистов, возомнивших себя непобедимыми и подчинившими почти всю Европу, кроме Англии и нейтральной Швейцарии, можно бить.

— Ну, что, надавали мы им по сопатке, — радовался Степка, просмотрев фильм, и пообещал: — Я обязательно летчиком стану, и я еще посыплю им головы железной манной…

— Ты лучше их сверху балабайкой по калганам — хрясь! — съязвил Тихон.

— Я когда-нибудь тебя этой балабайкой, — рассердился Степка. — Пристал, как репей…

Во второй половине марта снег набух талой водой и в лунные светлые ночи стал голубым; днем, встретив горячие лучи солнца, весело заговорили по пригоркам ручейки. Закурили белым паром проталины, вот-вот прилетят жаворонки и серебряными колокольчиками наполнят воздух. Грачи уже прилетели и, ловко держа в клювах прутики, занялись ремонтом старых гнезд на ветлах. Жить бы да радоваться! Но Татьяне Крайниковой и в бурливые весенние дни было не до радости. Сельсовет уговорил ее исполнять обязанности почтальона в свободное от учебы время — больше некому было. А это означало, что ей почти каждый день приходилось разносить по хатам обжигающие горем и слезами штампованные листочки с одинаковыми страшными словами: «…погиб смертью храбрых».

— Вы знаете, что такое нести в хату похоронку? — жаловалась она, придя после обеда в школу. — За что мне такое наказание? Легче было бы оказаться там, где идут бои, слышать, как свистят пули и рвутся снаряды, чем видеть, как ревут бабы, как плачут дети о погибших отцах, как пожилые мужики прячут глаза, полные слез… Хватит с меня, не буду больше носить почту!..

Так говорила она одноклассникам каждый раз, но председатель сельсовета Василий Степанович Пискунов о ее жалобах и доводах кинуть обязанности почтальона и слушать не хотел. Он был оставлен на работе по брони, чего откровенно стыдился, не выносил взглядов себе вослед, особенно тех женщин, чьи мужья или дети уже полегли на поле брани, и своим положением был крайне недоволен. С просьбой отправить его на фронт не раз обращался в райисполком и райком партии, но устами Жигалкина ему сурово отвечали:

— Знай свое место!.. Иди работай!..

— Мне бабам в глаза глядеть стыдно! — доказывал он. — Смотрят на меня: такой бугай, а штаны протирает в кабинете…

— А ты все же протирай, Василий Степанович, — в отличие от Жигалкина миролюбиво советовал ему Юрий Федорович Морозов, который продолжал возглавлять райком партии. — Не думай, что мне весело здесь сидеть и слушать, что там творится. — Он кивнул на черное ухо радио-точки, висевшей на стене кабинета. — Под Москвой немцев остановили, а они зажали в клещи Ленинград, рвутся на восток по югу страны, уже почти вся Украина в их лапах… Но кормить-то наших солдат должен кто-то или нет? А кто? Мы, конечно. Кстати, те же самые бабы, которым тебе в глаза глядеть стыдно… А ты гляди, гляди, но только сам не заплачь прилюдно, не покажи, что скис, иначе все, крышка!.. Вот такая она, философия на сегодня, Василий Степанович, — с глубокой грустью вздохнул Морозов. — Один непреложный вывод из этой философии — мы и есть на фронте и боль наша нравственная не уступает боли физической… Езжай домой, трудись.

Примерно так отвечал Василий Степанович на просьбу Татьяны снять ее с должности почтальонши. Каждый раз, грозно поругав ее для пущей важности, он вдруг смягчал тон, ласково касаясь рукой ее плеча:

— Крепись, Танюша, кому теперь легко?

А между тем солнце припекало, снег оставался только в ложбинах и то на теневой стороне. Вешние воды, морем стоявшие в низинах на всех лугах, медленно уходили, обнажая черные макушки возвышенных мест, и, вливаясь в переполненные речки и речушки, широко раздвигали берега Дона. Наконец возвратились с юга жаворонки и заполнили синеву небес веселым трезвоном. Важно, словно агрономы, расхаживали по оттаявшему, вспаханному еще осенью участку поля грачи. К старым скворечникам на ветках яблонь, словно к родным хатам, вернулись скворцы. И как чудно, заливисто, резко отличаясь от голосов других пернатых, даже щеглов, умеющих делать звонкую перекличку, вечерами и по утрам пели соловьи! Даже не верилось, что где-то идет война и люди убивают друг друга.

А оно, это побоище, было не так уж и далеко. Все чаще и чаще весеннюю благодать, голубую бескрайнюю тишину неба разрывали остервенело ноющие немецкие бомбардировщики. Впервые нагорновцы увидели поздним вечером, как небосвод над Алексеевкой, крупным железнодорожным узлом в двадцати километрах от Нагорного, озарился огненными цепочками трассирующих пуль, всплеском высоко разрывавшихся зенитных снарядов. В Алексеевке сосредоточивалось много железнодорожных составов с гражданскими и военными грузами. Сюда-то, как хищный охотник на дичь, и подкрался фашистский стервятник, но испугался взметнувшегося с земли мощного огненного фонтана и повернул в сторону. Немецкие пилоты стали сбрасывать смертоносный груз куда попало. Этим никакого вреда они не причинили, бомбы взорвались в поле, далеко от железной дороги, но людей серьезно напугали, а это тоже входило в их задачу — деморализовать население, заставить его дрогнуть. Теперь жители Нагорного не понаслышке, а физически, телом и душой ощутили приближение войны к их очагам. Лишь один человек, увидев фейерверк над Алексеевкой, упал на колени перед образами и стал неистово креститься, шепча молитвы: он давно ждал этого знака. Это был Свирид Кузьмич Огрызков. Его жена Авдотья Саввишна и сын Оська стояли у двери, смотрели на стоявшего на коленях хозяина дома и не знали, как им самим поступить: молиться или просто ждать?

Чем ближе становился фронт, тем чаще и наглее летали над мирными селами воздушные пираты. Дни и ночи урчали они высоко в небе. И никто на земле не мог определенно сказать, куда сбросит фашист бомбы: любую хату он мог превратить в пепел в одночасье. Услышав ноющий звук (люди быстро научились различать гул гитлеровских стервятников), нагорновцы всеми семьями прятались в подвалы или погреба, а в последнее время все бежали в подземные хранилища, куда колхозники обычно складывали собранные осенью овощи.

— Упадет сюда бомба, погибнем вместе, — крестился дед Филька. — Но не дай Бог тому произойти… Господи Боже наш Иисусе Христе, помилуй нас и сохрани, отведи от нас руку супостата… Сколько живу — не помню, чтобы до Нагорного доходили чужие солдаты!.. Видать, конец света наступает…

— Жалко саду, — вздыхая, скорбела Власьевна, — такой вишник нынче уродился: ягоды — одна в одну… Яблоки еще не знаю, может, червяк съест, как в том году, а вишник — николи такого не видела! — качала она головой.

Власьевна всерьез боялась, особенно ночью, когда в небе гудел самолет, что сад ее подвергнется бомбежке. Фашистские асы целенаправленно осуществляли воздушный террор, поставив своей целью держать в постоянном страхе стариков, женщин и детей на еще не оккупированной ими территории и тем самым ослабить у жителей волю и решимость сопротивляться.

Первое время Виктор, услышав приближение немецких самолетов, бежал не в колхозное овощехранилище, а к дому Грихановых. Катя очень боялась этих налетов. Вместе с девушкой и ее матерью Аграфеной Макаровной они быстро спускались по скрипящей лесенке в погреб, вырытый Егором Ивановичем недалеко от дома в огороде, и там вместе ожидали, когда перестанет ныть в темном небе немецкий стервятник. У входа в погреб Егор Иванович соорудил надземный вход из кирпича, сбил крепкую дубовую дверь с засовом изнутри и железными петлями снаружи для замка. Воровства в селе было немного, кто лишь по пьянке баловался, но молодые ребята каждый год, когда их призывали на действительную службу в армию, накануне, как обычно, хмелели от спиртного и всю ночь просто-напросто хулиганили, забираясь на чердаки и в погреба не только своих соседей, но часто и в свои. Никто на таких «грабителей» в суд не подавал, мужики в свои годы вытворяли и похлеще, просто в эту ночь покрепче запирали и чердаки, и погреба, а те, у кого имелись охотничьи ружья, стреляли для пущей важности в воздух.

Однажды, когда Виктор, Екатерина и Аграфена Макаровна пережидали в погребе очередной налет, в дверь сильно ударили. Катя от страха ойкнула и плотнее прижалась к Виктору, а Аграфена Макаровна прибегла к испытанному методу защиты — стала креститься и шептать молитвы. Но это не была бомба или что-то другое, сброшенное с вражеского самолета. Виктор поднялся к двери, широко распахнул ее и, выходя наружу, споткнулся о кирпич. Сомнений не было: это дело рук Оськи.

— Оська! — крикнул в темноту Виктор. — Оська, мерзавец! Я тебя поймаю, и ты останешься без того, чем бросил кирпич! Слышишь, трус?

В ответ только тихо шелестела листьями яблоня, которая росла почти рядом с погребом.

После этого случая Оська долго не попадался Виктору на глаза, обходил его стороной, но и Виктор по просьбе Аграфены Макаровны не стал жаловаться кому бы то ни было на хулигана, зная, что за такую выходку, особенно в часы налета, по головке бы не погладили. Учитывая социальное положение семьи Огрызковых, Оську непременно арестовали бы, не потребовав никаких иных доказательств. Но и Виктор, будучи от природы весьма щепетильным и справедливым, рассудил, что ведь не схватил же он за руку Оську, хотя точно знал, что бросил кирпич в дверь именно он — ревновал тот Екатерину! Однако нельзя же за чувства судить людей.

С наступлением тепла у нагорновцев появились новые заботы. В колхозе были засеяны яровыми все запланированные площади. Хорошо росли также озимые. Виды на урожай были очень хорошими. Быстро развивались овощные культуры. Колхозники понимали, что армию кормить кроме них некому. И не только ту, что проливала кровь, отстаивая каждую пядь родной земли, но и ту, что каждый день приходила в Нагорное и другие соседние села.

«Мешочники идут!» — этот частый крик мальчишек каждый раз взбудораживал жителей села. В каждой хате знали, что надо последнее выставлять на стол. В Нагорное заходила очередная так называемая воинская часть. Так называемая в том смысле, что бойцы, красноармейцы, если их можно было так назвать, не имели военного обмундирования, не имели оружия, кроме лопат и кирок, и, самое главное, они не имели продовольствия. В строю шли голодные, босые, иные без рубах, другие буквально в кальсонах вместо хотя бы простых штанов. Их призвали воевать, а кинули на подножный корм.

За рекой Серединкой на восточной стороне, где заканчивался луг, белели стены хат большого соседнего села, а за селом начинался крутой подъем с многочисленными обмытыми ветрами и дождями меловыми плешинами и оврагами, издали очень похожими на ребра вымершего гигантского динозавра. От самой вершины подъема уже по ровным полям, с метровыми слоями первоклассного чернозема, настоящей хлебной кладовой страны, и перелескам бежали пыльные дороги прямо к Дону. Там был открыт путь к Острогожску, Лискам, Воронежу и другим населенным пунктам.

Воинской части, которая вошла в Нагорное, предстояло выкопать многокилометровый противотанковый ров у подошвы подъема, в иных местах прихватывая личные огороды колхозников. Намечалось возведение и других оборонительных сооружений. В землю закладывалось большое количество динамита, производился колоссальный взрыв, удержать который в секрете от вражеской разведки было бы делом бессмысленным. Но если противник знал, где находился мощный оборонительный рубеж, он его, естественно, обходил стороной. Об этой истине не мог не знать даже самый ленивый красноармеец и совсем нелюбопытный пожилой колхозник, не говоря уж о всезнающих бабах, перелопачивавших то ли в поле, то ли на посиделках языками любые стратегические и тактические новости и тайны. Взрыв поднимал высоко в небо огромные клубы дыма и пыли. А когда все это рассеивалось, опадало вниз, на крыши хат и сараев, беспартошная Красная армия вручную, прежде всего лопатами углубляла место взрыва и получался глубокий и широкий ров, через который никакой танк не смог бы перепрыгнуть, предприми он в этом месте атаку.

На ночь немалая часть уставших и голодных мешочников возвращалась в Нагорное, где их разместили по дворам: кормите, пойте, укладывайте спать, а если у кого завалялась лишняя старенькая одежонка, осчастливьте славного красноармейца.

Хотя и сам крайне измотанный — от зари до зари на ногах в поле, Виктор первым встречал четырех новых защитников Отечества, определенных к ним на постой, одному из которых, Григорию Коржикову, он утром отдал свои поношенные, с заплатками штаны: стыдно было видеть молодого парня, по летам почти такого же, как он сам, в подштанниках неопределенного от грязи цвета.

— Возьми, Гриша. — Виктор протянул Коржикову свой «бесценный дар», краснея, что дар этот годился бы разве что для мытья ступенек крыльца.

— А что! — Григорий заметил смущение Виктора. — Штаны как штаны, я в них хоть сейчас к девкам… Латок много на них, так зато теплее будут и крепче, — улыбнулся он. — Как в броне, никакому фашисту не пробить!..

Несказанно обрадовал Виктор и считавшегося среди постояльцев старшим Павла Александровича Осташенкова, принеся ему мелко нарезанной махорки, крепость которой была не меньше, чем немецких танков.

— Вот спасибо, Витюха, вот догадался, у меня уже ухи без курева опухли. — Осташенков достал из кармана пожелтевший листок газеты и узловатыми почерневшими пальцами скрутил цыгарку, насыпал в нее махорку, затем из другого кармана вынул ватку и кресало, ударил металлической пластинкой по кремню, искры упали на ватку, и она задымилась. — Хорошо! — Павел Александрович с удовольствием втянул в себя густую порцию едкого дыма и через ноздри выпустил наружу уже чистый воздух. — Профильтровал! — громко засмеялся он.

Кирилл Макухин и Влас Чугунков дремали посреди двора, откинув голову на пучки сухого сена. Усталость побеждала голод. Скрипнув дверью, из сеней вышел Афанасий Фомич, хотел было по привычке почесать спину о притолок, но постеснялся, поймав на себе взгляды Осташенкова и Коржикова.

— Ребята, — поглаживая бороду, сказал он и глухо кашлянул в кулак. — Ребята, идите ужинать… Что Бог послал, то все на столе…

— Не откажусь, — встал Осташенков, сидевший на деревянном боченке, на который Афанасий Фомич недавно набил новые обручи. — Эй, Чугунков, Макухин, подъем!..

Те кряхтя встали и, широко зевая, поплелись в хату.

Хорошо, что к этому времени на огородах появилась молодая, хотя еще не крупная картошка. Афанасий Фомич без сожаления выкапывал ее куст за кустом, отряхивал землю, собирал все клубни до мелочи, даже не думая о том, что же здесь останется к осени, не говоря уж о пустом погребе зимой.

— А зимой зубы на полку, да? — тихо спрашивала Анисья Никоновна. — Поросенка кормить совсем нечем будет…

— А мы его зарежем…

— Режут к Рождеству или к Пасхе, — вздохнула жена.

— Так прикажи, чтобы войны не было! — сердился Афанасий Фомич.

В Нагорном все чувствовали, что скоро здесь будут немцы. Ходили слухи об упорных боях под Харьковом, что было совсем рядом. Утверждали также о поражении Красной армии под этим городом: свидетельством тому были дороги, заполненные воинскими частями и беженцами на подводах, которые пешком двигались на восток. Это подтверждала и срочная подготовка мешочниками противотанкового рва недалеко от Нагорного.

На следующее утро Осташенкова и его друзей подняли раньше обычного, приказали готовиться, но умышленно медлили с приказом уходить из села: надо же как-то накормить людей, а сделать это могли только местные жители, которым никто не приказывал отрывать от себя последний кусок, но действовал приказ нравственности, приказ совести и долга, всегда являвшийся высшим законом для русского человека. Вспомнилось Виктору стихотворение в прозе Тургенева о мужике, после пожара соседей приведшем в свой дом девочку-сиротку, родители которой погибли в огне, спасая свое скудное имущество. Жена мужика пришла в изумление:

— Куда же мы ее возьмем, у нас у самих куча детей, да мы двое… Сколько голодных ртов!.. Вот сварила кашу, а щепотки соли нет…

— А мы ее и без соли, — ответил мужик и посадил сиротку за стол вместе со своими детишками.

«Вот такие мы!» — не без гордости подумал Виктор.

Первым вышел умыться после сна Павел Александрович. Афанасий Фомич колол дубовые чурки. Высоко над головой поднимал он топор и с силой опускал его вниз, громко и сердито выдыхая из груди:

— Г-гах!..

Чтобы быстрее сделать дело, считал он, надо здорово осерчать на это дело. Тогда все получается спорнее. А сегодня не ладилось: железная часть топора соскакивала с рассохшегося топорища.

— Дайте-ка я быстренько налажу ваш топор, Афанасий Фомич. — Осташенков подошел к хозяину и протянул руку.

— Соскальзывает, сатана, — и все тут. — Афанасий Фомич отдал топор постояльцу и подолом рубахи вытер вспотевшее лицо. — Давно бы надо закрепить, да все руки не доходят…

За этой работой и застал Осташенкова Григорий Коржиков, щеголяя в подаренных Виктором штанах.

— Павел Александрович, что варишь? — сделал ударение Григорий на «ри».

— Топорище! — в том же тоне, с тем же ударением на «ри» ответил Осташенков. — Вот кину топор в воду — и, помнишь, как в сказке сказано, наваристая каша получится, — съязвил он к полному разочарованию Коржикова.

Однако и на этот раз в доме Званцовых нашелся сытный завтрак.

— Хоть ложки свои имеем, — черпая суп в миске, усмехнулся Осташенков и добавил: — Вот и все наше оружие против гитлеровцев, от Смоленска пячусь назад без винтовки и, считай, без штанов… И когда эта мука кончится? Знает ли товарищ Сталин об этом? А ведь налетят, смешают нас с грязью, а у нас даже обычной винтовки нет… Лопату или кирку до самолета не докинешь, не собьешь «юнкерса»… Ну, ладно, не хватает амуниции, не успели нашить гимнастерок и брюк, неудобно с голым задом в атаку идти, это я еще понимаю, — рассуждал далее Павел Александрович, не переставая есть. — Но как меня, артиллериста, без пушки оставить? Я ведь в действительную в артиллерии служил, сорокапятку как пять своих пальцев знаю… А мне лопату суют, закапывайся, как сурок, поглубже в землю… Магниток понастроили, весь Урал в трубах дымится, бывал я там, видел, а железа на пушки не запасли — вот в чем, чтоб вы знали, корень зла!

— Наш Александрович вновь сел на своего конька, — усмехнулся Чугунков.

— Я на конька, а ты на кого — на козла! — кинул на Чугункова острый взгляд Павел Александрович и усмехнулся. — Так от твоих усов и козел сбежит — испугается!

— А что — усы как усы. — Чугунов коснулся рукой своих пышных черных усов. — Вот подстричь их времени нету…

— Фашисты сбреют ржавым ножиком, попадись им только, — сказал Павел Александрович.

— Тогда почему же наши патриоты сотнями и тысячами им сдаются? Стало быть, не всем сбривают усы?

— Предатели, а не патриоты в плен попадают!

Так чрезвычайно трудное положение этих людей порождало и справедливую злость, и неуверенность. Мешочники плотно поели, особенно когда Афанасий Фомич достал из погреба бутылку с сильно мутной сивухой — раздобрился старик или решил так отблагодарить Осташенкова за ремонт топора.

— Ну-у, Афанасий Фомич! — обрадовался Павел Александрович, увидев бутылку. — Вы нам больше чем отец родной, чтоб вы знали!

— А крепкая! — выпив содержимое стакана, сморщился Чугунков. — Я люблю это дело, много пробовал всяких пойлов, но с такой крепостью встречаюсь впервые…

— На здоровье, ребята, пейте, я сам воевал, на японской был, — суетился у стола хозяин. — Что у нас есть, тем и рады угостить…

Быстро распили бутылку, долго благодарили гостеприимных хозяев за угощенье, а затем мешочники ушли, построившись в длинные колонны. Их ждали к вечеру, но вечером они не вернулись, к удивлению и в то же время к облегчению жителей села. Говорили, что эту полуголую армию отправили дальше, в сторону Воронежа, новые рвы копать и по пути подножный корм добывать в других многочисленных селах, издали белевших в летнем мареве, словно бесконечные стада овец.