Всю дорогу Миронова молчала, внимательно осматривая засеянные рожью зеленеющие поля и думая о чем-то своем. Когда автомобиль проезжал мимо ухоженного обелиска одной из деревень, она вдруг вспомнила о случае, о котором услышала от своей соседки Елены Прокоповой. Та была родом из заречной стороны района, своей в Веснянке стала лишь после войны: женой привез ее на родительское пожарище один из немногих оставшихся в живых среди ушедших на фронт в первые дни войны веснянцев. Как-то она попала вместе с Мироновой в районную больницу, лежали в одной палате. Неизвестно, что подвигло двух старух к этой теме, но соседка неожиданно сказала Мироновой, что люди на той войне были разные, и вели себя соответственно обстановке, как и сейчас, кто хочет — тот живет по совести, а кто-то уже давно забыл о чести, и то, что порядочности, душевности среди людей становится все меньше и меньше. А это — беда.

Между ними завязался разговор, и Прокопова тут же вспомнила, как на втором году войны недалеко от ее деревни партизаны ночью взорвали переезд через речку, немецкий эшелон пошел под откос. Утром деревню оцепили фашисты с овчарками. К берегу речки согнали всех стариков и даже пацанов, направили на них пулемет и объявили: переезд взорвали местные, следы ведут в их деревню. Если они не назовут тех, кто это сделал, будут расстреливать по очереди — вначале взрослого, потом детей, и так, пока кто не признается, всех перестреляют. Что тут началось — заголосили стоявшие в стороне бабы, запричитали. Вдруг одна из них вспомнила, что ее старик на рассвете принес целый кош плотвы и мелких карасиков: их, да и другой рыбы, видимо-невидимо водилось в неглубокой речке, бывшей притоком Припяти. Но что делать, как объяснить эсэсовцам, что ни в чем не виновны ни мужики, ни дети?

Недалеко от того места жила одинокая, очень старая женщина. Звали ее Ганна Коль. Никто доподлинно не знал, кто она по крови. То ли немка, то ли полька, она уже и сама забыла, кто по национальности. Только поговаривали, что ее предки в этих местах поселились еще с петровских времен. Она недолюбливала советскую власть, в царское время ее семья жила здесь зажиточно. Немцы были удивлены, когда бабы, бросив голосить, кинулись к недалекой хате, а потом привели к немецкому офицеру такую же, практически ничем не отличавшуюся от них, но очень некрасивую старуху. И вдруг Ганна удивила всех, когда заговорила на чужом для местных, но, как оказалось, таком знакомом высокому и стройному офицеру наречии. Каждое произнесенное слово впечатляло эсэсовца: «Не скрою, весь мой род ненавидит советскую власть, но мы живем вместе со всеми, как родня. Если надо, заберите у меня жизнь и считайте виноватой. Но ни я, ни эти люди ни в чем не повинны…». Она смело попросила не трогать ее односельчан, не брать грех на душу, так как они все дети Божьи и невинны, словно ангелы. «Чтобы выжить самим, накормить своих детей, мужчины на ночь ставят самодельные коши в речке и ловят ими разную рыбу — раков, плотву, карасей. И следы, ведущие от реки, — это следы не партизан, а рыбаков».

Вокруг стояла мертвецкая тишина, офицер долго о чем-то говорил со старухой и улыбался. И все-таки послушал ее: деревенским повезло, всех отпустили по домам. Правда, через год заречную деревню эсэсовцы сожгли одной из первых с не успевшими укрыться в лесу жителями, а в огне вместе со всеми сгорела и та самая Ганна Коль: то ли немка, то ли полька, но ставшая своей, местной, белоруской. Она и в этот раз пыталась уговорить фашистов, но ее, которая могла остаться в живых, расстреляли первой.

Рассказав об внезапно вспомнившемся, Миронова тяжело вздохнула:

— О таких героях, преданных своим землякам, пусть и другой национальности, еще книг не написали и фильмов не сняли. Потихоньку все забывается, у молодежи другие ценности. Да, что там о войне говорить… Вот видела сегодня в райцентре памятник мальчику, который еще в советское время отвел беду от своих одногруппников — вынес с картофельного поля снаряд, сам погиб. Помню, даже кино о нем сняли. Разве не пример для патриотизма? Почему о нем никто не вспоминает, ведь это и есть настоящий герой…

— Вы правильно подметили, Параскева Максимовна: люди на той войне и в то время были разные, как и сейчас, ведь многие начали забывать, через что вашему поколению пришлось пройти, а это недопустимо. Да и о подвиге Миши Мороза как-то стали забывать, словно другие духовные ценности у нас появились, но на самом деле других-то нет… — ответил ей Старосельцев, уверенно ведя машину.

— Да, забывают… Все забывают. Но я, поверьте, не таю обид. Ни на кого. Не обижаюсь и на председателя сельсовета, она ведь представляет власть, а власть — от Бога. Это я как коммунистка вам говорю, точно знаю, Бог ведь есть и каждого видит…

Она по-доброму улыбнулась молодому мужчине и снова надолго замолчала, углубившись в свои мысли.

Через полчаса они подъезжали к затерянной в смешанных лесах Веснянке. К ней, отстроенной после воины не на пожарище, а в чистом поле, теперь вела асфальтированная дорога. Однако Миронова, оторвавшись от своих воспоминаний, попросила Старосельцева не ехать в саму деревню, а, не доезжая до нее, свернуть на лесную старую дорогу, которая раньше вела в деревню, а теперь ей редко кто пользовался.

— Не бойтесь, Дмитрий Васильевич, там сухо. Иванчик, лесник наш, мне вчера сказал, будет по пути лишь одна лужа, так ее объехать можно… — успокоила мужчину попутчица, и вскоре, проехав минут пять по лесу, показала, где лучше остановиться.

У кромки длинного поля, залитого ярким апрельским солнцем, Старосельцев заглушил двигатель. Ярко-зеленая рожь радовала глаз, и Миронова похвалила качество пахоты и всходов.

— Знаете, я ведь до замужества была трактористкой. Как вспомню… Ужасный был трактор, но я потом сутки плакала, когда вышла замуж и расставалась с ним. А в Веснянке уже был свой тракторист, он, говорили, погиб на войне. Тут я была лишь женой офицера…

— Этого факта — о трактористке — в вашей биографии, признаюсь, я не знал, Параскева Максимовна, — удивился Старосельцев, выйдя из автомобиля и предложив женщине помощь.

— Было такое, дорогой мой человек. Почти два года, считай, не слазила со своей железяки, мне и шестнадцати годков еще не было, как за него впервые пришлось сесть. Сейчас, конечно, техника не та, двадцать первый век…

— Прогресс не стоит на месте, — согласился Старосельцев. И уточнил: — Так куда все же мы путь держим, Параскева Максимовна?

Через пару минут ему стало и так понятно: Миронова уже устремилась вглубь леса. Шла она, опираясь на трость, на удивление, достаточно быстро, словно спешила опоздать куда-то. И он в недоумении направился за ней.