Похоже, овладевшая им лихорадка была заразной. Она была воплощением естественности и жизненной силы. Игорь давно понял для себя одну простую вещь: только с ней он мог быть счастлив, знал, что именно влечет его к этой женщине. Достаточно было одной мысли о ней, чтобы все внутри взбунтовалось! Кошмар, о чем он думает только… А ведь должен был проклинать тот злополучный день, когда впервые увидел, впустил ее в свою душу. Проклятие! Это была болезнь, с которой в одиночку справиться было невозможно: как понять свободного мужчину, отчаянно желавшего женщину, которая находилась за тысячи километров от него?! И все же никаких сомнений не оставалось! Он не может жить без нее. Не сможет. А она — прогнала, как собаку. Ненужное существо. И сходил от этого с ума: наступал час пик крушений его мечты!

Костич одновременно прекрасно отдавал себе отчет, что не в простом физическом желании дело, его подавить как раз проще всего. Но как выкорчевать из подсознания с корнем то большее, совершенно непреодолимое, что засело, как раковая опухоль, не дает жить? Где достать запасной баллон с кислородом, чтобы не задыхаться от мыслей о ней? Совершенно непреодолимое чувство радости — увидел же ее все-таки! — сопряжено с горьким отрезвлением: в ее жизни, чтобы не делал, он будет лишним! Она ведь даже собирается завести еще одного ребенка с тем, кого не любит! Это — кощунство, противоестественно! Лучше бы она в кровь разбила его лицо, чем такое признание!..

Эта мысль вызывала в нем паралитическое состояние. Ступор срабатывал, за которым наступала какая-то чернота. И чем дальше — тем хуже. Что за дурацкое чувство — эта проклятая любовь!!!

Да, он уже сотни раз приказывал себе вычеркнуть из памяти потерянный на эти глупые рассуждения год. После возвращения из Швейцарии аргумент рождения второго ребенка стал главным его союзником во внутренней борьбе по выкорчевыванию сердечной болезни. Увы! Днем Костич отключался на все сто, хватался за любую работу, какая бы она ни была, но едва заканчивался рабочий день, добирался до общежития — и все возвращалось на круги своя. Свою боль заглушал в сигаретном дыму. Не помогло. В одиночку впервые в жизни накушался водки. Результат был еще хуже: просыпался в эротическом угаре. Все равно наступала ночь, которая, как в кино, прокручивала снова и снова все детали их встреч. И такого грустного расставания. Игорь напоминал сам себе умирающего с голоду, перед которым расставлены различные яства, но съесть ничего нельзя. И зачем ему это все?!

Как снизошедшая божья благодать внезапно позвонила из Москвы Машка. Костич неосознанно подлил масла в огонь, развил интерес к своей персоне. Вышло так, что сам позвал девушку к себе, изменяя мысленно Ей…

— У нас, Маш, событие на носу, все бегают, суетятся. Валом турист ожидается. Тысячелетие Туровской епархии, юбилей Мозыря и в Турове большой праздник ожидаются — в сентябре…

— Туров… — удивилась новому для себя названию москвичка. — Что-то древнее…

— Да, после Киева в свое время — второй город на Руси… Сейчас, конечно, чуть больше деревни, хоть президент и вернул статус города, но все же — история славянства. Есть желание — приезжай… — неожиданно, как-то само собой беззаботно вырвалось.

— Ты меня приглашаешь, Игорек? — девушка, чувствовалось, обрадовалась, явно предложение пришлось ей по вкусу. — Я обязательно приеду. Вот увидишь…

И в очередной раз — состояние ступора, ляпнул, чтобы хотя бы о чем-то говорить. Костич потерял дар речи. Но через мгновение пришел в себя, сообразив, что Машка на самом деле приедет, никаких комплексов и тормозов, он знал это, у нее нет. И тут же несказанно обрадовался: ведь эта смазливая девчонка — чего тут уж говорить! — вполне стоящий вариант для близкого общения, способный отторгнуть из души его застарелую боль. Хотя, глядя правде в лицо, минскую гостиничную ночь сексуального падения с москвичкой Костич давно вычеркнул из памяти. Казалось, навсегда. Ан, нет, что-то дрогнуло. Неужели все мужики так воспринимают женщин, с которыми хоть единожды делили постель?

Сейчас, когда столько перегорело в душе, стало очевидным: пусть ведет его судьба, куда хочет. Мериам этого хотела, даже просила…

— Знаешь, с моей дурацкой работой лучше встречаться после праздников…

— Испугался? — смешок в трубке, но девушка была настойчива.

— Ну что ты. Я буду только рад… — вытащил из себя любезность.

— Я думаю, ты будешь очень рад! — подвела черту девушка. — Пока, милый, — она отключилась.

А Игорь впервые как-то спокойно, добродушно улыбнулся, и негромко сказал себе.

— Вот тебе и замена, Мериам… Возможно, Машка и есть моя судьба? Кто знает?

Он поймал себя на том, что ему действительно становилось легче, когда думал о девушке, случайной попутчице в безрадостной для него поездке. Как магнит притягивает легкий металл, так и он пытался притянуть в свои мечты другого человека, отношения с которым в первый раз оставили тяжелый осадок в душе.

…На работе он выглядел невозмутимым. Еще недавно абсолютно не трогала мышиная возня в конторе, построенная на сплетнях и ухищренных умозаключениях. Вот где сюжеты для романиста — нечего и голову ломать… Бестолковщина, поселившаяся давно и надолго, все больше раздражала, и Игорь еле сдерживал себя. Складывалось впечатление, что «перемывание» костей зачастую и есть основная задача большинства его коллег.

Костич проанализировал и убедился: в конторе отсутствовала элементарная разумность в том, чем все эти люди занимались. Внезапное открытие раскрыло ему глаза: а ведь все живут для себя! Все — без исключения — имитируют занятость, не принося обществу никакой пользы. Все стараются уйти от ответственности и — не дай Бог — сложных поручений. Зарплата по белорусским меркам вполне приличная. А отдача этих горе-специалистов? Настоящего дела как не было, так и нет. Соответственно, размышлял Костич, нет и не может быть в таких условиях никакого движения вперед. Хоть тысячу умных голов будет в команде президента, к которому Игорь относился иногда критически, но с уважением, пока сами люди не захотят все вокруг изменить, мало что получится. Одних стараний мало. По крайней мере в их заброшенных, оставленных без должного внимания и требовательного спроса руководства, отделах. И дело не в методах управления, а в укоренившейся десятилетиями советской психологии людей, отношении к труду и своему непосредственному делу. Любить его надо, чтобы иметь результат — в этом он был уверен. И адаптироваться к изменениям: двадцать первый век на дворе!

Все лежало на поверхности так очевидно. И как только он раньше всего этого не замечал?! Неуемный к легкой наживе шеф, ничем не отличавшийся от своей властной супруги, некогда подававший надежды в научном мире, как настоящий театрал разыгрывал бурную деятельность-спектакль, словно по разнарядке покрикивал на подчиненных, но ничего не предпринимал, чтобы хоть что-то изменить в этом сером, абсолютно бесполезном мирке. «А мог ли он, — задавал себе вопрос Костич, — что-то изменить? Главное — хотел ли?» Ради вящего интереса поискал в интернете. Последнюю работу экологической направленности их многоуважаемый шеф опубликовал лет пятнадцать назад. Прочел: постчернобыльская демагогия, науки в работе — нуль. «Кто его покрывает? Постоянно в каких-то непонятных разъездах, некогда человеку заниматься наукой и, наверное, уже нет желания. Научная деятельность — неактуальна, так как давно не кормит».

Главной головной болью последних месяцев сотрудников конторы — эту проблему не обсуждал только последний ленивец в отделах — стало как их покровителю не продешевить с продажей «мерса», восстановленного после аварии в Минске. Спектакль достиг своего апогея: действо купли-продажи свершилось. Все лебезили и поздравляли толстячка Пал Палыча, тот порхал от радости: продал, явно удачно, с наваром. От всего этого так дурно пахло!

Настроение у Костича с каждым днем ухудшалось и по другой причине: накануне на его научном обосновании по сохранению и защите от пагубной деятельности человека заповедных верховых болот шеф размашисто начертал: «Тов. Костичу. Ошибочные, неаргументированные выводы. Не перспективное направление в настоящий период!» Игорь с Пал Палычем поспорил, тот обозвал его мальчишкой. И тогда Игорь решил поднять эту тему на научном совете, где доказывал: не сохранив верховые болота и естественные пойменные дубравы, устоявшийся веками традиционный уклад животного мира в отдельно взятых рекреациях парка, а особенно в абсолютно заповедной зоне, вскоре ученым здесь вообще нечем будет заняться. А ведь все они числятся научными работниками…

Доказал, оказалось, только себе! С ним боялись даже заговорить. А тихий, спокойный, вечно мысленно присутствующий в своем мирке Василий Игнатьевич в курилке впервые за эти годы заговорил с ним: «Съедят тебя, Игорь. Ей-Богу, съедят. У меня есть друг в университете — наукой надо заняться вплотную, а не здесь в посыльных штаны протирать. Голова светлая у тебя. Пока не поздно и ничего не связывает в личном плане…»

Удивил, старик! Но снова ушел в свой мирок и больше не замечал Костича.

Начальство осталось недовольным, и Игорь понимал причину этого недовольства. Кто позволил ему, молодому строптивцу, поднимать такую тему? Как посмел только! Актуально сегодня другое — хозрасчетная деятельность, развитие агротуризма, привлечение иностранцев на охоту. Сиди, где сидишь, не выпендривайся. А наука — кому она нужна в этой погоне за деньгами, плывущими в руки? «И это нужно. Но ведь все должно базироваться на научном подходе, природном равновесии, защите единственно оставшихся в старушке Европе настоящих природных резерваций!» — мучился парень, но, кроме подозрительного отношения к себе, ничего за последние недели не нажил.

Как-то в один момент все вокруг него изменилось. Но, наверное, так было всегда, просто он, романтическая натура, проработав несколько лет, поздно понял, в каком болоте завяз. Надоело до чертиков! И не решался на последнее действие, хотя понимал, что не мог больше оставаться в канторе. Работа с каждым днем становилась хуже каторги, что ни делал — ничего теперь не приносило подобия удовлетворения и радости. И съедал себя изнутри: «Что, младший научный сотрудник Костич, и ты принял установленные Пал Палычем правила игры?»

А вчера шеф отыгрался, приказав в очередной раз, вместо психанувшей на него жены, которой внезапно понадобилось прикупить новый наряд в столице, сопровождать группу россиян в Гомель. Игорь отказался, и ему было указано на дверь:

— Недовольных не держим…

— Время вас раздавит, запомните эти слова…

Через пять минут Игорь Костич оказался без работы. Он не знал, правильно ли сделал, но оставаться в подавленном страхом коллективе было сверх его сил. В порыве гнева написал заявление на очередной отпуск с последующим увольнением. В отделе кадров с сожалением отдали его трудовую книжку — по невероятно скорому приказу начальства, даже не дожидаясь начала этого отпуска…

Для Марины Петровны Костич, женщины средних лет, еще не растерявшей своей природной привлекательности, его матери, решение сына стало настоящим шоком. Здесь, в полесской глуши, за работу в таком солидном ведомстве любой бы держался до последнего. Разве поймут ее сына в маленьких Митковичах, где, чтобы трудоустроиться, голову надо свернуть. И почему бы не пойти ему теперь в предприниматели — вон сколько переквалифицировалось его одноклассников и друзей, даже торговые центры открыли, живут припеваючи, не спешат возвращаться в бюджетную сферу!

Но мудрая женщина с тридцатилетним опытом учительницы русского языка и литературы одной из школ родного городка с полуслова поняла своего Игорька: не сложилось. Ну и что? Разве может она сомневаться в парне, в которого закладывала самое лучшее, что должно быть в мужчине. То, чего не было в его отце, предательски оставившем ради другой женщины ее с маленьким ребенком на руках. И затем — поняв свою ошибку — сгоревшем от водки. Он так и не вернулся, а она сильно любила и приняла бы назад. Гордый был, опустившийся человек. Сломался. Такой доли никакая мать своему ребенку не пожелает. И теперь боялась за сына: в его глазах было столько печали и любви, что сердце было не на месте. Она знала: он влюблен. Но что-то не сладилось. И думала постоянно: «Только бы не наделал ты ошибок в этой жизни, сынок, которые исправлять сложно…»

— Значит, не твое это, Игорь. Тяжело будет, знаю. Куда же теперь подашься? Может, в школу? Работают же люди? Я слышала, теперь филологов пруд пруди, а биологом можно устроиться… — предложила она.

— Не переживай, мам. Я все решу — целый месяц в запасе…

— Бог с тобой. И добрые люди есть везде.