На улице людей становилось все больше, и все двигались, выполняя приказ, по одному направлению — на колхозный ток. Вокруг — немцы, полицаи с закатанными рукавами.

Около соседской усадьбы Мироновы увидели, что высокий, как жердь, эсэсовец навел автомат на Ганну, требуя добровольно выйти из дома. Пряча сзади себя погодков — сына и племянника — те выбежали на улицу. В этот момент позади послышался дикий рев телицы, оставшейся со своими малышами в закрытом сарае — и Мироновы обернулись: он уже был охвачен огнем.

Параскева вспомнила коровьи слезы: ведь почувствовало животное близкую смерть, освободилось, а теперь гибнет в страшном огне. И ей стало ясно: никакого собрания сегодня не будет, с людьми поступят также, как и в соседней деревне.

Плачущую Шурку Параскева держала на руках, а девочка не могла никак успокоиться и показывала пальчиком на сарай: «Тям телятки гоят…» Старшая Зинка молча шла рядом, держась за юбку и вдруг спросила: «Мама, нас всех убьют?»

Все отвернулись от разгорающегося пожарища, пошли быстрее. И вдруг послышался выстрел. Ни Игнат, ни Тимофей, ни Агриппина не сразу догадались, что пуля попала в младшую дочку, и та тихо, без единого стона, умерла. Не сразу поняла это и Параскева, а когда оказалась вся в крови, словно раненая птица, с мертвым ребенком на руках, уже не соображала, что происходит. С затуманенными от слез глазами она шла дальше, не видела, как гневом наполняются глаза ее мужа и свекра, как заголосила Агриппина. Игнат придерживал Параскеву, чтобы жена не упала, но она не чувствовала под собой земли.

Ток длинный, в нем несколько ворот. Немцы их забили гвоздями, оставили только одни, посередине. Через них и загнали людей. Напротив поставили столы, на них два пулемета. Начали допрос. Спрашивали о партизанах, коммунистах, комсомольцах. Все молчали.

Из сарая вывели старосту, спросили у него: «Кто здесь партизан?» Тот молчал. Худой, болезненный гитлеровец прокашлялся и, махнув платком, направился к машине, стоящей на краю поля.

Старосту расстреляли и затащили назад в сарай, бросили под ноги веснянцам. Дети плакали, бабы голосили. Параскева безутешно гладила по головке убитое дитя, но слышала, как, выйдя вперед, к самым дверям, говорил фашистам ее Игнат: «Звери, вам не простят за стариков и детей. Отпустите их!»

Тогда другой, старший из немецких офицеров, сказал по-русски: «Все вы партизаны. И всем вам гореть в аду!»

Наглухо закрылись две половинки дверей. Как в гроб снаружи в них вколачивали гвозди. Когда пламя охватило крытое соломой гумно, находящихся внутри его веснянцев захлестнули ужас и паника, Игнат скомандовал ломать ворота с обратной стороны. Под напором людской силы они поддались, и он первым выбежал на волю. И тут же, скошенный пулеметной очередью, упал мертвый. Люди врассыпную бросились в лес, но некоторых пули все-таки настигали, и они падали замертво.

Параскеву сразу ранило в грудь, еще одна пуля пробила плечо, она потеряла сознание, накрывая своим телом малышек — мертвую Шурочку и раненую Зиночку. Когда очнулась, увидела, что ворота открыты, старшая дочка, которая лежала рядом, как ей показалось, дышала. Все горело. Люди, еще живые, ползли в лес…

Как в тумане, не чувствуя боли, взглянув в последний раз на Шурочку, Параскева схватила Зиночку на руки и побежала в лес. Казалось, бежала долго, а, обессилив, положила дочку на землю. И только сейчас поняла, что от места расправы она всего лишь в нескольких десятков метров, а у ее Зиночки изо рта пошла пена, она перестала дышать. Окровавленная Параскева стала перед ней на колени и заголосила. Но вдруг кто-то ее, обезумевшую от всего, ударил по плечу: «Не плачь, видишь, она не живая. Убегай сама». Оглянулась — какая-то женщина, нога окровавлена, тащит своего ребенка… Люди по лесу бегают, а за ними каратели гоняются. Миронова обняла свою дочурку, закрыла ей глазки и только собиралась встать, как пуля настигла ее, и Параскева безжизненно упала на дочь…

Израненную и бесчувственную, ее забрал с собой в партизанский отряд брат погибшего мужа Адам, комиссар партизанского отряда. Увидев, что никого не осталось из его семьи, молодой человек на глазах поседел и принялся хоронить сожженных земляков. Через некоторое время он погиб от вражеской пули…

— А меня выходили все-таки, раны не были смертельными, я выкарабкалась. Наравне с мужчинами ходила в разведку, уничтожала фашистов, полицаев. Знаете, я не боялась их расстреливать. Рука не дрожала. Насмотрелась, как они казнили невинных людей, кровь словно закипала в моих жилах… — Параскева Максимовна замолчала и посмотрела куда-то в сторону.

У Старосельцева от услышанного выступили на глазах слезы. В этот момент он вспомнил прочтенное об этих событиях в статье «Полесской правды», написанной еще в конце 1970-х: они были описаны двумя-тремя предложениями, а ведь правда оказалась еще более страшной и жестокой.

— Трудно представить, как вы все это пережили… — его приглушенные слова Миронова едва услышала, а когда поняла, улыбнулась.

— Это еще не все. Никому я не рассказывала о том, что случилось со мной дальше. Вы — первый. И здесь я буду плакать, простите, так как с этой болью я не могу справиться до сих пор!

Она замолчала и долго смотрела на крест с табличкой с инициалами мужа и маленькой Шурки. Наконец нашла в себе силы продолжить.

— Игнат тоже впервые это слышит. Ведь та единственная ночь любви после его бегства из плена, несмотря ни на что, оставила свой след. Через некоторое время я почувствовала в себе новую жизнь. Это была та соломинка, которая и держала меня, потерявшую все на этом свете. Твой брат, милый, конечно, поддерживал, но вскоре и сам не возвратился в отряд — попал в какую-то переделку после важной встречи с руководством другого партизанского отряда. Так вот… В марте 1943-го в партизанах я родила нашего мальчика. Словно Мишенька вернулся. Он был удивительно крепеньким, наш маленький Максим, Максимка, я его назвала в честь своего отца… Где-то через месяц после родов я ходила на задание, береглась, конечно, но апрель был промозглый и сырой, я все-таки простудилась. Стоял сильный жар, лежала в беспамятстве. Максимка был голодный, и так как делать было нечего, командование нашло выход. У кого-то из партизан жена в недалекой деревне недавно родила, и, пока я болела, моего ребенка переправили к ней. Когда же пошла на поправку, вдруг пришла страшная весть: всех взрослых там расстреляли, деревню сожгли, пощадив лишь нескольких матерей и младенцев — их отобрали и куда-то увезли. Среди них была жена нашего партизана со своим и моим малышами. Я рвала на себе волосы… Так в очередной раз я потеряла свое дитя. И смысл жить дальше? — Миронова в этот момент не сдержалась и зарыдала.

Остановить ее мужчина был не в силах.

Через несколько минут Параскева Максимовна стала успокаиваться.

— Простите, вы так ничего и не узнали о его судьбе? — спросил, глотая слезы, Старосельцев.

— Нет. Но однажды кто-то из выловленных полицаев проговорился. Был такой приказ: мамочек с молочными детьми задерживать и везти в гебитскомиссариаты, якобы потом детей у них отбирали, матерей расстреливали, а малышей затем увозили в Германию… — глубоко вбирая в себя воздух, ответила женщина.

— Знаете, я читал об этом. Был такой спецпроект «Лебенсборн» — в переводе с немецкого «Источник жизни». Под патронажем рейхсфюрера Генриха Гиммлера в 1935 году были организованы приюты СС в составе Главного управления расы и поселений Третьего рейха для «подготовки расово чистых матерей и воспитания арийских младенцев». С 1942 года «Лебенсборн» в массовом порядке занимался онемечиванием маленьких детей арийской внешности с оккупированных территорий Европы и СССР: у родителей отнимали малышей от месяца до трех лет. Согласно доктрине Гиммлера, они не должны помнить своего прошлого…

— Да, я узнала об этом тоже. Через десятки лет. После освобождения района ушла в действующую армию, воевала. Было у меня еще немало страшных минут, когда выбор между жизнью и смертью от меня не зависел. Видела и предательство. Да, и не раз приходилось наблюдать, когда люди, которым верила, топтали свою честь и совесть, думая о том, что через годы все забудется, ничего о содеянном не будет известно, какой ценой твоя жизнь куплена. Много нечисти, по-нашему, по-белорусски, поскуди, встречала, которых, если бы было позволено, сама бы убила, без суда. Некоторых из таких «горе-героев» довелось после войны встретить или читать о них в книгах, но они этого не заслужили. А заслужили те, кто умирал на моих руках, с мыслью о том, что по-другому нельзя, и близкие их поймут, почему они шли осознанно на смерть. Я такой же была, так как дома меня не ждал никто. Я хотела мстить. И себе только смерти. Но Бог меня остановил… Вернулась. Искала сына. Куда потом только не писала, все тщетно. Время примирило с потерей. После войны жила проблемами сестры и ее дочерей. Но сердце болит до сих пор: может быть, мой Максимка остался жив? Однажды, когда я молила Бога: «Подскажи, где мне его искать, в какой точке мира, если он остался жив?», показалось, мне ответили: «Твоей жизни не хватит, чтобы узнать всю правду о сыне. Прости…» И тогда я окончательно успокоилась. Прости, Игнат, что его не уберегла. Я уже не жду чуда.

— Сочувствую вам, Параскева Максимовна… — Дмитрий Васильевич не мог подобрать слов, которыми можно утешить мать, потерявшую все самое ценное в жизни. А она, уже совершенно спокойная, улыбнулась мужчине, как своему сыну.

— Такова моя судьба. Наверное, хотите узнать, почему я вас накануне своего 95-летия уговорила сюда приехать? Но потерпите, мил человек, еще чуть-чуть…

Уходя, она снова поцеловала крест, попрощалась с мужем и дочкой, и не спеша направилась к калитке. Оглушенный рассказом, взволнованный мужчина шел за ней следом. Выйдя за территорию захоронения, Миронова сама закрыла дверцу. Еще минуту постояв здесь, вытирая слезы платком, она, боясь зацепиться за корни деревьев, медленно направилась в сторону, к густому сосновому лесу.

Остановилась недалеко, метров за пятьдесят, между двух сосен. Притихший Старосельцев, подойдя ближе, увидел небольшую металлическую оградку — такую обычно устанавливают покойникам на кладбище.

Тем временем женщина открыла дверцу и подошла к могильному холмику, поцеловала аккуратно выкрашенный в светло-голубой цвет крестик, поправила дрожащей рукой искусственные корзинки и разноцветные ленточки.

— Здравствуй, дорогая! Скучно тебе здесь, дитятко мое? Знаю, что скучаешь. Если бы мамка могла сама это сделать… — Параскева Максимовна не сдержалась и снова заплакала навзрыд, долго не могла успокоиться.

Дмитрий Васильевич на этот раз проявил настойчивость: взял ее за руку и вывел за оградку, а она дрожащим голосом, словно боялась разбудить своего ребенка, пыталась прошептать растерянному человеку:

— Понимаете, здесь покоится моя пятилетняя Зиночка… Здесь и меня нашли, я лежала рядом. Не знаю, кто ее похоронил. Наверное, брат мужа, он, я рассказывала, тогда не успел с партизанами спасти веснянцев и, как говорят, хоронил всех. Там, в сосняке, еще есть еще несколько могил погибших людей. Их догоняли и добивали, а многие все же уцелели, смогли сбежать и выжить…