Германия, 1963–1965

Нелегальные поставки чередовались со вполне законными деловыми операциями — Дитер никогда не забывал о том, что привлекать к себе внимание властей нельзя ни в коем случае. То, что началось как экспортно-импортная компания, необходимая для того, чтобы усыпить бдительность дирекции Амстердамского порта, превратилось в важный источник его доходов.

Реналта, похоже, в конце концов, примирилась с тем, что Дитер не собирается жениться на ней. Но ее босс понимал, что гарантировать рассудительное поведение обиженной женщины невозможно, и чтобы добиться ее преданности, поселил ее в небольшой комфортабельной квартирке, которую оплачивал сам. Кроме того, на день рождения. Реналты или в годовщину их встречи он никогда не забывал дарить ей дорогие подарки. Казалось, она целиком довольна таким положением, а Дитер считал, что эти затраты вполне оправданны.

Большой антикварный магазин в Мюнхене, переделанный из старого склада, оказался очень прибыльным делом. Чтобы добраться до старинных безделушек, продававшихся на верхних этажах, покупатели вынуждены были проходить мимо дорогой мебели и многих других красивых вещей, и часто они с ходу влюблялись в предмет, о существовании которого до этого даже не подозревали. На всем, что продавалось в магазине, стояла цена, поэтому покупатели были избавлены от неприятной для многих необходимости спрашивать стоимость вещей — хотя Дитер следил за тем, чтобы молодые, вежливые и знающие продавцы всегда были рядом на тот случай, если кому-нибудь понадобится консультация.

Но любимым детищем Дитера была небольшая лавка, в которой он торговал военными сувенирами — формой, медалями, старинным оружием. Вскоре коллекционеры из многих стран уже сами искали знакомства с ним. Он даже начал рассылать по почте роскошно оформленные каталоги.

Его коллекция живописи стремительно росла. Современное искусство и почти все то, что было создано в двадцатом веке, его не интересовало: взгляды Дитера на творчество позднего Пикассо заметно отличались от общепринятых. Больше всего ему нравились картины старых итальянских мастеров на религиозные сюжеты, хотя сам он был атеистом. Тем не менее, в его художественной галерее всегда находилось место для многочисленных портретов английских аристократов. Эти картины терпеливо ждали, пока их купит какой-нибудь нувориш, которому не хватало изображений собственных предков, — он называл таких людей «чужими потомками». Дитер обнаружил, что больше других неравнодушны к таким вещам американцы, и всерьёз задумывался о том, не открыть ли филиал где-нибудь в Штатах.

К тридцати годам он уже был очень богат и даже решил, что может принимать участие в аукционах, где продавались предметы высокого искусства. Деньги от нелегальной торговли оружием он хранил на номерном счете в швейцарском банке — это обстоятельство почему-то особенно радовало его.

Рост благосостояния сделал для него возможным одно большое удовольствие — щедрую финансовую помощь матери. Первое время Боб принимал это в штыки, заявляя, что и сам вполне способен позаботиться о Софи. Раздраженный его глупым самомнением, Дитер продолжал настаивать: ему хотелось, чтобы у матери было все самое лучшее. Он также пытался уговорить их переехать в новый дом, но Боб категорически отказался. Приезжая по делам в Англию, Дитер всегда старался увидеться с Софи. Они встречались исключительно в Лондоне: кембриджский дом слишком угнетал Дитера, кроме того, он всегда ощущал себя там незваным гостем. Однако недавно такие встречи прекратились — не по его желанию, а по инициативе Софи: она утверждала, что слишком занята. Дитер часто задумывался над тем, что мешает ей увидеться с сыном, и такое поведение матери очень обижало его.

После смерти Брюса Дитер сильно и долго скорбел по другу. Прошло не меньше года, прежде чем рана на сердце немного зарубцевалась. Он до сих пор иногда ощущал горечь этой утраты, но к ней примешивалась ностальгия по золотым временам, когда они вместе перевозили незаконный груз, обводя правительства многих стран мира вокруг пальца. Но потом он вспоминал свой первый вояж в Африку: запах крови, песок, испачканный человеческими внутренностями, крики умирающих… Вздрогнув, он сказал себе, что лучше оставаться анонимным организатором, должным образом вознаграждая других за риск.

Его жилище в старинной части Мюнхена — он и представить себе не мог жизнь в современном здании — было весьма скромным, но в те времена он не ощущал необходимости подыскать себе что-то более роскошное. Квартира была обставлена уникальной старинной мебелью и украшена картинами из его коллекции. Ничто не задерживалось здесь надолго: все вещи предназначались для продажи. Дитеру нравилось постоянно менять внутреннее убранство, по крайней мере, так ему ничего не надоедало.

Впрочем, кое-какие вещи он ни за что не продал бы — в частности, все то, что принадлежало его отцу и было украдено нацистами. По своим каналам Дитер тщательно отслеживал появление на рынке этих вещей, приходил на аукционы или распродажи и, не торгуясь и не спрашивая, откуда они взялись, покупал их. Все приобретенное он хранил в несгораемом, всегда запертом помещении на своем складе.

Дитер был весьма неравнодушен к хорошей одежде — его рубашки были от торговых марок «Тернбул» и «Асер», костюмы ему шили лучшие парижские и мюнхенские портные, а туфли он носил только ручной работы, лондонские или итальянские. Его нижнее белье было шелковым, с вышитой на нем его личной монограммой. Одежда обычно сидела на нем отлично: Дитер был строен и всегда поддерживал хорошую физическую форму.

Жил он довольно просто: приходящая домработница убирала его квартиру, стирала и гладила его вещи. Если не считать утреннего кофе с тостами, он всегда питался в ресторанах.

Хотя Дитер никогда не собирался заводить животных, как-то к нему приблудилась большая черная кошка. Забавы ради он назвал ее английским именем Могги. Ему очень нравилось то, что, когда он по вечерам возвращался домой, кошка всегда встречала его. Он наливал себе на сон грядущий стакан виски, Могги вспрыгивала ему на колени, и он рассказывал ей о том, как провел день, поверяя кошке многие свои мысли и мечты — чего никогда не сделал бы, общаясь с людьми. Могги была хорошей слушательницей и не доставляла никакого беспокойства: ее кормила домработница. Со временем Дитер очень привязался к своей непрошеной сожительнице.

По правде говоря, он относился к Могги с большей теплотой, чем к любой из женщин в своей жизни. Он всегда встречался исключительно с невысокими блондинками. Мода 60-х на мини-юбки и мини-брючки ему совсем не нравилась, и он сам выбирал стиль одежды для женщин, которые его интересовали. Они всегда подчинялись, но он лишь презирал их за такую покладистость. Одни его подруги были умными, другие — глупыми как пробки. Его это абсолютно не волновало: он подбирал женщин не по уровню интеллекта, а лишь для удовлетворения своих плотских желаний.

Его романы редко длились больше месяца-другого. Личным рекордом Дитера была связь продолжительностью три месяца, и он встречался с женщиной так долго лишь потому, что она была стюардессой на международном рейсе и обычно отсутствовала. Через два месяца женщины неизбежно влюблялись в него. Признаки всегда были одними и теми же они приглашали его к себе, сообщив, что хотят лично приготовить для него какое-то блюдо. Дитер неизменно отвергал подобные приглашения: он любил вкусно поесть и не хотел рисковать пробовать пищу, приготовленную не профессионалом. Как только женщина проявляла интерес к его грязным вещам, предлагала погладить его белье, интересовалась расположением мебели или декором его квартиры, он понимал, что она собирается переехать к нему жить, и сразу же разрывал с ней отношения, всегда делая это одинаково дарил большой букет с вложенной в него вежливой запиской, сообщавшей, что все кончено.

Дитер ни разу не был влюблен, и его озадачивало то, как много женщин в него влюблялось. Он не считал себя обделенным из-за неспособности любить, ибо не ощущал потребности в этом чувстве и был уверен, что оно лишь отвлекает человека от дела и убивает его время, а значит, очень вредно. В каком-то смысле он был даже рад тому, что любовь обходит его стороной.

Зато он обожал секс. Дитер был очень хорош в постели и знал это. Ему часто приходило в голову, что это одна из причин того, что женщины постоянно в него влюблялись. Он презирал их и за это тоже: как можно путать секс и любовь? Любовь была для него terra incognita, неведомой страной, но он хорошо знал, что секс является лишь дополнением к любви, а не ее основой.

У него было несколько приятелей — не друзей, а только знакомых, с которыми он время от времени с удовольствием ужинал или обедал. Почти все они работали с ним в одной области, так что с ними всегда было о чем поговорить. Однако своими чувствами Дитер никогда ни с кем не делился.

Он переехал в Мюнхен не из-за красоты города или окружающей местности, а потому, что Мюнхен был расположен ближе, чем другие большие города, к имению, когда-то принадлежавшему его отцу. Он еще в юности решил, что увидит дом, где прошло его детство, лишь после того, как встанет на ноги, в том числе приобретет отличный новый автомобиль. Но, приехав наконец к замку, он не проехал через, центральные ворота, а объехал поместье стороной и, оказавшись; в удобном для наблюдений месте на склоне долины, достал бинокль. У здания стояло несколько роскошных машин — даже более дорогих, чем его собственная. Дитер заметил каких-то людей и решил, что это гости. Потом он, наконец, увидел и своего дядю, Йоганнеса фон Вайлера, с достоинством расхаживающего между гостями. Долгое время он просидел так, охваченный яростью человека, несправедливо лишенного наследства. Эти поездки сделались регулярными, чаще всего он приезжал сюда в выходные дни.

Как-то в четверг, приобретая неподалеку от замка какую-то мебель, Дитер решил, что заодно сделает и вылазку к замку. Он занял свой наблюдательный пункт, но не прошло и нескольких минут, как автомобиль с дядей Йоганнесом за рулем выехал из ворот замка и на большой скорости понесся прочь. «А почему бы и нет? Ведь дядя вряд ли быстро вернется», — подумал Дитер и завел мотор. Он спустился по горной дорожке и проехал через величественные ворота замка. Его сердце бешено колотилось от воспоминаний, которые вызвал у него этот путь. Ему совсем не понравилось то, что он заметил, пока ехал от ворот до главного здания. Небольшой лесок с деревьями ценных пород, так и не успев вырасти, бьи вырублен, а живые изгороди находились в запущенном состоянии — было видно, что их давно никто не стриг Поля заросли бурьяном, то же безобразие творилось и в окружающем замок саду: траву не подстригали, а от когда-то безупречных клумб осталось одно название. Словом, по сравнению с тем временем, когда за поместьем присматривал его отец, все казалось жутко заброшенным. Перемены, произошедшие с замком, его замком, произвели на Дитера гнетущее впечатление.

Он остановил машину перед входом в дом. Белый замок казался таким же величественным, как когда-то, но деревянные части нуждались «покраске, со стен давно следовало счистить образовавшийся мох, ступеньки центральной лестницы потрескались, а некоторые окна были заколочены. Сточные желоба провисли, а в черепичной крыше виднелись дыры. Дом напоминал прекрасную женщину, переживающую тяжелые времена, но знающую, что ее красоте не может повредить ничто на свете. «Какой он все же красивый!» — подумал Дитер. Его охватили смешанные чувства: гордость, сожаление, грусть, радость, но прежде всего — гнев на того, кто довел поместье до такого запустения. Ему захотелось взбежать по ступенькам и постучать в высокую тяжелую дверь, но осторожность подсказала ему, что следует поступить иначе. Он не сомневался, что, заметив здесь племянника, дядя тут же приказал бы ему убираться вон. Юноша не боялся встретиться с братом отца лицом к лицу, однако знал, что если его выгонят с территории поместья, по праву принадлежащего ему, он может просто не вынести такого унижения. Поэтому он подъехал к тыльной стороне замка, туда, где была расположена кухня. На заднем дворе признаки запустения бросались в глаза еще сильнее.

Кухарка Мария и ее муж Вилли были пожилыми людьми уже тогда, когда Дитер жил здесь, поэтому он сомневался, что застанет их в живых. Он не продумал заранее, что скажет новым слугам — возможно, ему следует просто уехать…

— Вилли! — с чувством облегчения воскликнул он, когда дверь открылась и на пороге показался старик, казалось, ничуть не изменившийся за прошедшие годы. — Вилли, как я рад тебя видеть!

— Прошу прощения? — Вилли отступил на шаг, явно смущенный энтузиазмом незнакомца.

— Это я, Дитер! Дитер фон Вайлер!

— О, Боже! Это вправду ты? Глазам своим не верю — это просто чудо! А мы боялись, что ты погиб… Ну заходи же! — затараторил старый слуга и распахнул пошире дверь. Дитер вошел, вдохнул все тот же теплый аромат, который он помнил с детства, и впервые за двадцать один год почувствовал, что наконец-то дома.

Краснолицая, располневшая Мария в сапогах на застежках, которые, как вспомнил Дитер, она всегда носила, и белом накрахмаленном передничке сжала его в объятиях так, словно больше не собиралась отпускать. Дитер подумал, что здесь ему комфортно и тепло, как нигде.

— Вы ничуть не изменились, — удивленно проговорил он, когда Мария наконец-то отпустила его.

— Что-то мне не верится, — со смехом ответила служанка. — Мне уже семьдесят три, а Вилли — семьдесят семь.

— Выглядите вы намного моложе, — слукавил Дитер.

«Как странно, — подумал он, — когда я уехал отсюда, им было около пятидесяти пяти, но мне тогда казалось, что они уже одной ногой стоят в могиле».

— А сколько тебе, Дитер? Нет, молчи, я сама вспомню. Тебе… если я не ошибаюсь, тебе двадцать девять. — Мария лучисто улыбнулась ему. — Кофе? Шоколадный пирог? Ты обожал мой шоколадный пирог, помнишь? Если бы я позволяла, ты съедал бы его целиком. — От нахлынувших воспоминаний она счастливо рассмеялась.

— Кофе! — с презрением фыркнул Вилли. — У нас чудесный повод устроить себе праздник. Шнапс! — воскликнул он и пошел к буфету за бутылкой. — И еще кое-что, — усмехнулся он и вышел из комнаты, чтобы через пару минут вернуться с маленьким потрепанным чемоданчиком. — Ты не забыл, что это такое, Дитер?

— Ну конечно! Этот чемодан мне пришлось оставить здесь, когда мы с мамой уезжали.

— Да, это именно он, — проговорил Вилли и громко высморкался.

— А что внутри? — Дитер клацнул замками. — Мои солдатики… почти не веря собственным глазам, пробормотал он.

— Я же сказал, что присмотрю за ними, пока ты не вернешься!

И туг Дитер вынужден был не менее шумно высморкаться в свой белый носовой платок От нахлынувших чувств они с Вилли обнялись.

Он сел за длинный, безупречно чистый кухонный стол из сосны, а Мария начала суетиться вокруг него. Он оглядел большое помещение и огромный буфет, полностью закрывавший одну стену. В буфете хранилась посуда, которой пользовались слуги: белые с синим чашки, тарелки, стоящие аккуратными рядами по размеру… На других полках были большие керамические горшки для муки, сахара и других необходимых на кухне продуктов. На стенах, на тех же местах, где и раньше, висели начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки. В дальнем углу гудела плита, как обычно поглощающая уйму дров. Ничего не изменилось, все было точно таким же, каким Дитер это помнил.

— Кажется, я чувствую запах хлеба? — втянул он воздух.

— Хочешь? — вскочила на ноги старая кухарка.

— Не сейчас, дорогая Мария, возможно, позже.

— Обязательно захвати с собой буханку. А также варенье — ты не забыл моего варенья? О, милый мой мальчик, столько воспоминаний! — Она уголком передника вытерла глаза.

— Как хорошо! — воскликнул Дитер, откинувшись на спинку стула и чувствуя себя полностью довольным жизнью.

— А как мама? — осторожно спросила Мария — она явно опасалась того, что может услышать.

— С ней все нормально, — улыбнулся ей Дитер, мысленно послав женщине просьбу не задавать больше вопросов на эту тему.

— Она тоже живет в Мюнхене?

Очевидно, телепат из Дитера был никудышный.

— Нет. Она снова вышла замуж, — четко проговорил молодой человек — ему очень не хотелось бы услышать от этих людей бред о своей незаконнорожденности. — За одного англичанина, безупречного джентльмена.

— Так она теперь живет в одном из тех симпатичных английских домиков с разноцветными балками?

— Именно так. Дом окружает огромный парк — раза в два больше нашего, — вдохновенно соврал Дитер.

— Я рада. Плохо, что ты тогда уехал, в этом не было никакой необходимости. Мы пытались внушить это твоей матери, но она была явно не в себе — решила, что непременно отыщет твоего отца. Ее было не удержать, а жаль к Мюнхену приближались американцы, а не русские, как ей казалось. Меня поразило, насколько вежливо и уважительно держались американцы, ведь, что ни говори, мы были их врагами. Сколько раз мы думали о том, что случилось с тобой и твоей бедной мамой и куда вас занесла судьба! Она всегда была так добра к нам!

— Спасибо, Мария. Разумеется, она еще долго не могла забыть отца, и я уверен, что он навсегда останется самой большой любовью в ее жизни.

— Когда человек пропадает без вести, это всегда хуже, чем если доподлинно известно, что он погиб, правда? Чтобы оправиться от горя, нужно сначала увидеть тело, ведь так? Хочешь еще кусочек пирога?

— Нет, благодарю, — машинально ответил Дитер, чувствуя, как забилось его сердце: значит, серебро, лежавшее рядом с телом, тоже никто не нашел? — Ну и как вы здесь живете? — сменил он тему.

Вилли презрительно фыркнул:

— Ни за что не догадаешься, что нынешний хозяин был родным братом предыдущего! Он настоящий мот.

— Вилли, как можно такое говорить? — упрекнула его жена.

— Можно, Мария, можно. Должен признаться, нас с дядей Иоганнесом не связывают абсолютно никакие родственные чувства. Он совсем не похож на отца. Продолжай, Вилли, мне интересно узнать, что здесь происходит. По дороге сюда я не мог не заметить, что в поместье царит запустение. — От любопытства Дитер даже наклонился вперед. — А еще я видел, что лес срубили намного раньше срока и что дядя водит очень дорогую машину.

— Запустение… чертова машина… он идиот, просто идиот! — разволновался Вилли. Его больше не надо было подгонять: он разразился длинным обличительным монологом по адресу Йоганнеса, упомянув отвратительный уход за хозяйством, неаккуратную выплату жалованья и бездумную трату денег на пустые развлечения, невежество в отношении вин, пьянство, плохой вкус в отношении женщин и многое другое. Да, Мария и Вилли явно не одобряли образа жизни нового хозяина!

— А ты знаешь, где он сейчас? — с заговорщицким видом спросила Мария.

Дитер покачал головой.

— В постели с женой пастора — вот каков наш герр Йоганнес. Отвратительно! — бросила старая служанка и отрезала им всем еще по куску пирога.

— Каждый четверг пастор ездит на церковное собрание в Мюнхен и остается там ночевать, А наш Йоганнес набрасывается на его жену, как кобель на течную сучку.

— Отвратительно! — еще более пылко воскликнула Мария.

— Но хуже всего то, что он плохо кончит, — продолжал Вилли. — Он основал лесозаготовительную компанию — попросту говоря, сводит наши леса. Все подряды на поставку дерева от местных властей получает именно он. А ведь такие молодые деревья никуда не годятся: через год доски обязательно покорежатся. Все дело во взятках, которые он дает.

— Его мать очень переживает, — сообщила Дитеру Мария.

— Бабушка здесь?

— Да, она появилась тут вскоре после окончания войны, еще до того, как русские выпустили твоего дядю. Если тебя интересует мое мнение, лучше бы они этого не делали. Графиня управляла имением намного лучше, чем Йоганнес. Она прямо влюбилась в это место, старается о нем заботиться — в отличие от него.

Она что, утратила свое поместье? Кажется, оно было где-то в восточных землях? — спросил Дитер.

— Ее ободрали как липку. Бедняжка пришла сюда среди ночи, с одним чемоданом и служанкой, почти обезумевшей от страха. Эта служанка уже умерла, но даже когда она была жива, от нее было мало проку. Чемодан и одежда — вот все, что осталось у графини. Ее драгоценности, серебро — все это сгинуло! — затараторила Мария.

— Разумеется, она ничего не знала о судьбе твоего отца. Когда мы сказали ей, что он пропал без вести и ей надо быть готовой к худшему, она слегка свихнулась. — Вилли покрутил пальцем у виска.

— Вилли, как ты можешь такое говорить, — сказала Мария, но затем продолжила пересказывать местные сплетни.

Дитер и не помнил, когда он в последний раз получал от разговора такое удовольствие. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал, как пожилая чета трещит без умолку, проклиная своего работодателя. Когда он наконец посмотрел в окно, то увидел, что уже смеркается.

— Мне пора ехать, — поднялся он.

— А ты не хочешь повидаться со своей бабушкой?

— Не в этот раз.

— Значит, ты приедешь сюда еще?

— Знаешь, Мария, пожалуй, что приеду. Мне кажется, следующий четверг будет вполне подходящим днем, ведь мой дядя Йоганнес будет занят своими делами, так? У него совсем иные, чем у меня, интересы — засмеялся Дитер.

— И я этому даже рад, — послышался ответный смех Вилли.