Сентябрь 1187 года. Иерусалим

— Слишком много народу на этой дороге, — обронил Джон, ни к кому не обращаясь.

Уже не в первый раз он пожалел, что не с кем разделить тревоги. Но Аэстан погиб при Хаттине, а Раймунд, недолго после прибытия Джона в Триполи, скончался от незаживающей раны. Реджинальд Сидонский был в плену у Саладина, как и Ги, и большинство других великих сеньоров.

— Слишком много ртов, — пробормотал он, — и слишком мало мечей.

Он покинул Триполи с пятьюдесятью сержантами. Пока они шли вдоль побережья, к ним присоединялись беженцы, несшие на спинах свое добро, а на руках — маленьких детей. Когда они свернули вглубь страны, к Иерусалиму, толпа, следовавшая за ними, разрослась до тысяч. Люди шли со всех уголков Королевства. Тивериада сдалась на следующий день после Хаттина. Акра, главный порт и самый густонаселенный город Королевства, пала несколькими днями позже. После этого войско Саладина разделилось и пронеслось по Королевству. Список их завоеваний был отрезвляющим: Назарет, Ла-Сефори, Ла-Фев, Дабурия, гора Фавор, Дженин, Себастия и Наблус на юге; Хайфа, Кесария, Арсуф и Яффа вдоль побережья; Торон и Бейрут к северу от Акры. В последние несколько недель после долгой осады сдались южные крепости Аскалон и Газа. Остались лишь разрозненные крепости. Керак и Шобак еще держались, но были отрезаны и взяты в осаду. Тир уцелел благодаря прибытию Конрада Монферратского с его людьми из Европы. И в сердце Королевства все еще стоял Иерусалим. Пока.

Саладин шел с севера от Аскалона, чтобы осадить Священный город. Мужчины и женщины на дороге знали это так же хорошо, как и Джон. Он видел это в их глазах. Они были тусклыми, лишенными надежды. Но какой у них был выбор? Им больше некуда было идти. Джон сделает все возможное, чтобы защитить их, но его сталь не спасет их от голода. С таким наплывом людей в город еда закончится через несколько дней. Люди начнут есть крыс. А когда кончатся крысы, они обратятся друг против друга. Ад покажется раем.

Дорога поднималась вверх через оливковые рощи, и когда они достигли вершины склона, показался Иерусалим. Беженцы запрудили дорогу, ведущую в город. Темп замедлился до черепашьего, давая Джону достаточно времени, чтобы изучить городские укрепления. На стенах были установлены мангонели, а сами стены были увешаны воловьими шкурами и тюками сена, чтобы смягчить удары при обстреле. Это было хорошо, но на стенах было слишком мало людей. Джон насчитал всего двадцать голов над воротами Давида и лишь по двое на квадратных башнях, что виднелись к северу и югу. Подъехав ближе, Джон увидел полуголых мужчин, кирками углублявших сухой ров, окружавший город. Ворота Давида охраняли стражники в кольчугах. Они коротко останавливали каждого беженца. Когда Джон приблизился, вперед выступил широкоплечий стражник с густой бородой.

— Какое счастье вас видеть, сэ… — Он моргнул, заметив золотой крест на шее Джона. — Отец. Приятно видеть человека при мече, а не очередной голодный рот.

— Сколько людей в городе?

— Одному Богу известно. Больше, чем я могу сосчитать.

Другой стражник рассмеялся. Он поднял обе руки и пошевелил пальцами.

— Ты и до десяти-то считать не умеешь, Рагено.

— Двадцать, — огрызнулся Рагено. — Ты про пальцы на ногах забыл.

Джон был рад видеть, что они шутят. Когда еды становится мало, юмор умирает первым.

— Кто правит в городе? — спросил он.

— Балиан. Ты найдешь его во дворце. Твои люди могут остановиться в Храме.

— А что же тамплиеры?

Рагено пожал плечами.

— Какие тамплиеры? Все они полегли на полях Крессона и Хаттина. Остались только священники, старики да конюхи. Тебе лучше двигаться, отец. — Он кивнул на длинную очередь за спиной Джона. — А то у меня тут бунт начнется.

Внутри города давка на улице Давида была такой, что Джону пришлось спешиться и вести коня в поводу. Большинство в толпе были новоприбывшими беженцами, бредущими со стеклянными глазами в поисках пристанища. Те, кто прибыл раньше, выстроились вдоль узкой улицы с протянутыми руками. Некоторые предлагали купить еду, давая за горсть яблок целый золотой безант, и немногие из новоприбывших были достаточно глупы, чтобы взять деньги.

Джон заметил, что у многих мальчишек-попрошаек были бритые головы. Один из них, костлявый юнец с перемазанным грязью лицом, вцепился в тунику Джона.

— Прошу, отец. Еды. Еды для голодающего дитя.

У мальчика был высокий, тонкий голос и зеленые глаза, казавшиеся невероятно большими на его худом лице. Для мальчика у него были слишком изящные черты.

Мужчина с бычьей шеей увидел, что Джон смотрит на него, и оттащил ребенка.

— Держись подальше от моей дочери!

Джон полез в седельную сумку и достал апельсин.

— Зачем ты обрила ей голову?

Глаза мужчины расширились при виде фрукта.

— Не хочу, чтобы сарацины ее насиловали. Если подумают, что она мальчик, может, и не тронут.

Джон бросил мужчине фрукт и пошел дальше, на площадь, где улица Давида пересекалась с улицей Армян. Он передал поводья одному из своих сержантов.

— Отведи людей в Храм и позаботься, чтобы моего коня поставили в конюшню. Я встречусь с вами там вечером.

Джон повернул на юг, ко дворцу. На улице Армян было не так людно, хотя он и миновал несколько семей, разбивших лагерь у дороги. Ему повстречалась процессия монахов с бичами в руках, их обнаженные торсы были покрыты кровавыми рубцами. Они пели, моля Бога о пощаде. Каждые четыре шага они хлестали себя. Джон поспешил ко дворцу. Стражники узнали его и пропустили через ворота. После уличного хаоса двор был оазисом спокойствия. Стража не пускала сюда народ, и, не считая кучи конского навоза, мощеный двор был пуст. Джон подошел к дворцовым дверям, где стражники сказали ему, что Балиан находится в королевских покоях с королевой.

Джон вошел и застал Сибиллу, прислонившуюся к окну. На ней была подпоясанная шелковая туника, подчеркивавшая ее стройную фигуру. Ее рыжевато-каштановые волосы свободно падали на бледные плечи. Она выглядела бы прелестно, если бы не хмурое выражение, искажавшее ее черты.

Балиан стоял у холодного камина. Он тоже был мрачен, но, увидев Джона, его лицо посветлело.

— Джон! Слава Богу, ты пришел. — Он обнял Джона и кивнул в сторону Сибиллы. — Может, ты сможешь ее вразумить.

Джон повернулся к Сибилле и преклонил колено.

— Моя королева.

Сибилла холодно кивнула. Она указала на Балиана.

— Этот дурак отказывается выкупать моего мужа, своего короля.

— Саладин требует пятьдесят тысяч динаров. Мы не можем заплатить, моя королева. Ты видела людей, что наводнили город. Нам до последнего денария нужны деньги на закупку еды.

— Нам нужен наш король!

Джон кхыкнул.

— Прости, моя королева, но Балиан прав.

Лицо Сибиллы вспыхнуло еще до того, как Джон закончил говорить. Она выпрямилась и посмотрела на него свысока, скривив свой тонкий нос.

— Вы оба предатели, — прошипела она. — Когда Ги освободят, он снимет с вас головы! — Она вылетела из комнаты, хлопнув за собой дверью.

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело, Джон? — Балиан подошел к боковому столику и налил себе чашу вина. Он сделал большой глоток. — Она с каждым днем все невыносимее. Выставить бы ее на улицу, пусть посмотрит, что творится. В Иерусалиме сейчас более восьмидесяти тысяч человек — втрое больше, чем до Хаттина, — и каждый день прибывают новые. Еды уже не хватает, а Саладин еще даже не подошел. — Он сделал еще глоток. Балиан всегда был поразительно красив, но теперь его лицо изрезали морщины, а под глазами залегли темные тени. — Твое прибытие — первая хорошая новость за несколько недель. Ты привел людей?

— Пятьдесят сержантов.

— Рыцарей нет? — Джон покачал головой. — А что с Раймундом? Ты ведь из Триполи. Граф скоро выступит?

— Он мертв.

Чаша Балиана замерла на полпути ко рту.

— Помоги нам, Господи. Как?

— При Хаттине стрела пробила его кольчугу и застряла в груди. Рана была неглубокой, но началось заражение, и яд пошел в легкие. Он умер через два дня после моего прибытия в Триполи.

— Кто теперь правит?

— Его крестник, Раймунд.

— Сын Боэмунда Антиохийского?

Джон кивнул.

— Я пытался убедить его выступить на Иерусалим, но юный Раймунд предпочел пойти по стопам отца. И Триполи, и Антиохия заключили перемирие с Саладином. Раймунд, по крайней мере, позволил мне набрать добровольцев. Пятьдесят человек, что пошли со мной, — это все, кого я смог найти.

— Клянусь его гвоздями! — Балиан сделал еще глоток.

— Сколько у нас рыцарей?

— Настоящих рыцарей? Один — я. Но я посвятил в рыцари несколько сотен сержантов, а также объявил, что посвящу любого старше шестнадцати, кто возьмет в руки оружие. Так я набрал еще тысячу рыцарей.

— Это крестьяне и торговцы с мечами, Балиан, а не рыцари.

— Да уж. — Балиан снова поднял чашу, но она оказалась пуста. Он нахмурился и отставил ее в сторону. — Но других у нас нет.

***

Муэдзины в лагере затянули призыв к утренней молитве, когда Юсуф вышел из своего шатра. Шатер был разбит на вершине холма, именуемого Голгофой — Лобным местом, — названного так то ли из-за пещер, делавших склон похожим на ухмыляющийся череп, то ли из-за казней, что проводились там в древности. Здесь был распят пророк Иса; если, конечно, не верить христианским священникам, которые утверждали, что холм, именуемый ими Кальварией, находится на месте Храма Гроба Господня. «Храм на навозной куче», — называли его люди Юсуфа, и это название красноречиво говорило об их мнении, умер там Иса или нет.

Оттуда, где стоял Юсуф, был виден купол храма. Он возвышался над западной частью города. Взгляд его скользнул от него к Куполу Скалы, чья позолоченная крыша сверкала в утреннем солнце. Движение у стены привлекло его внимание, и он увидел, как открылась потерна. Оттуда вышло с десяток сержантов, а за ними — двое всадников под белым флагом. Прибыла еще одна делегация для переговоров о сдаче города. Пятьдесят мамлюков выехали им навстречу. Они окружили христиан и повели в лагерь. Вскоре на холм вскачь поднялся Каракуш и соскользнул с седла перед Юсуфом.

— Кого они прислали на этот раз? — спросил Юсуф.

— Балиана д’Ибелина, командующего городом, и священника Джона. Должно быть, они в полном отчаянии.

Или же они знают, что после прошлой ночи у них наконец появилась сильная позиция.

Юсуф погладил бороду, глядя на пролом, который его саперы проделали в стене прошлой ночью. Он бросил на христиан тысячи воинов, но в узком проломе их численное превосходство не имело значения. Двести двенадцать его храбрейших воинов погибли. Их тела убрали, но обломки остались, заполнив ров перед стеной. На вершине завала франки возвели деревянный частокол. Катапульты быстро разнесут его в щепки, но все же взять пролом будет нелегко. Франки это доказали. Осада длилась десять дней. Сколько еще дней понадобится, чтобы взять город? Сколько еще жизней? Юсуф знал, что его воины готовы пожертвовать собой. Они жаждали мести за резню, устроенную франками при взятии Иерусалима. Но в голове Юсуфа эхом отдавались слова Джона. Зло, совершенное во имя Бога, все равно остается злом.

— Проводите франков в мой шатер, — сказал Юсуф. — И позовите моих эмиров и писцов.

Каракуш нахмурился, но на этом его неодобрение исчерпалось.

— Слушаюсь, малик.

В шатре слуга помог Юсуфу облачиться в его золотой чешуйчатый доспех и обмотал вокруг головы черный тюрбан с золотой подкладкой. Он только сел на свой походный стул, как прибыл Имад ад-Дин с чернилами и бумагой. За ним вошли эмиры Аль-Джазиры, толстый Гёкбори и приземистый Нуман, а за ними — аль-Афдаль. Мгновение спустя вошел Убада. Юсуф почувствовал запах вина от его дыхания, когда тот занял свое место рядом с ним. Его племянник пристрастился к вину, узнав правду о своем происхождении. Он выходил из своего шатра лишь в случае крайней необходимости.

Последним вошел Каракуш.

— Балиан д’Ибелин и Джон из Тейтвика, — объявил он.

Первым вошел Балиан, и Юсуф внимательно его оглядел. Это был красивый мужчина средних лет, с длинными темными волосами и вьющейся бородой, которая, казалось, когда-то была ухоженной, но в последнее время росла как попало — длинная на подбородке и короткая на шее и щеках. Следом вошел Джон, и Юсуф заметил, как сжались челюсти Убады. Джон был худее, чем когда Юсуф видел его в последний раз, и в его песочных волосах было еще больше серебра. Они с Балианом преклонили колени.

— Добро пожаловать в мой шатер, — сказал им Юсуф по-арабски. Он достаточно хорошо знал язык франков, но хотел, чтобы они видели, кто здесь хозяин.

Джон перевел для Балиана.

— Приветствуем тебя, аль-Малик ан-Насир, — сказал рыцарь. — Для нас честь находиться в твоем присутствии.

— Садитесь. — Юсуф указал на два стула, поставленных перед ним. — Вы пришли молить о жизни своего народа?

— Мы пришли спасать жизни, да, и ваши, и наши, — ответил Балиан.

Услышав перевод Джона, Убада хмыкнул.

— Пустые угрозы. Нечего торговаться с этими адскими псами. Раздавим их! Кровь, пролитая ими при взятии Иерусалима, взывает к отмщению!

Другие эмиры согласно кивнули.

— Спросите тех, кто погиб прошлой ночью, так ли пусты наши угрозы, — сказал Балиан. — Тысячи людей готовы защищать наш город. Даже больше, чем в твоей армии.

— Свинопасы и торговцы сукном, — сплюнул Гёкбори. — Не воины.

Джон перевел, и брови Балиана сошлись.

— Некоторые из них — простые люди, да, но даже простые люди будут сражаться как воины, если им не оставить выбора. Сейчас они держатся подальше от стен, надеясь на пощаду, как ты пощадил жителей других захваченных тобой городов. Но если народ Иерусалима увидит, что смерть неизбежна, то, клянусь Богом, каждый из них возьмется за оружие, готовый умереть как мученик.

— У нас тоже есть свои мученики, отец, люди, которые с радостью пожертвуют своими жизнями, чтобы вернуть Иерусалим, — вставил аль-Афдаль. — Ты найдешь тысячи добровольцев, готовых снова попытаться взять пролом. Тебе стоит лишь попросить.

Джон ответил сразу, не удосужившись перевести.

— Ты можешь взять город штурмом, Юсуф, я не отрицаю этого. Но если ты это сделаешь, твой трофей обратится в прах в твоих руках. Прежде чем город падет, мы убьем наших детей и жен, чтобы вы не смогли их изнасиловать и поработить. Мы сожжем наши дома и имущество. Мы перережем наших пленников-мусульман, убьем каждую лошадь и каждое животное, что у нас есть. Мы не оставим после себя ничего, кроме крови и пепла.

Нуман шагнул вперед.

— Если они хотят сами себя перебить, пусть, — сказал коротышка своим резким голосом. — Они не заслуживают ничего меньшего.

— Может, вам и безразличны жизни наших женщин и детей, — сказал Джон, — но а как же ваши святыни? Вы хотите завоевать город лишь для того, чтобы найти мечеть Аль-Акса в дымящихся руинах?

— Руины можно отстроить, — ответил Нуман.

Гёкбори кивнул.

— Кровь, пролитая франками, должна быть отомщена, малик.

— Довольно, — сказал Юсуф. — Оставьте меня с нашими гостями. Все.

Воины вышли. Перед уходом Убада сплюнул к ногам Джона. Когда они остались одни, Юсуф повернулся к Балиану и заговорил по-французски:

— Джон говорит, вы скорее оставите от Иерусалима дымящиеся руины, чем отдадите его в наши руки. Что ты на это скажешь?

— Он говорит правду. И после резни кровь мертвых будет взывать к отмщению. Когда Эдесса пала от меча, тысячи пришли, чтобы отомстить за нее. Если Иерусалим падет так же, сколько десятков тысяч пересекут море, чтобы вернуть его?

— Если я пощажу твой народ, то где гарантия, что вскоре мне не придется защищать эти самые стены от них?

— Твой человек сказал правду, — ответил Джон. — Большинство тех, кто внутри, — крестьяне и ремесленники. Они будут сражаться за свои жизни, но не станут сражаться, чтобы вернуть Иерусалим. А если сомневаешься, то забери у них оружие, прежде чем они уйдут. — Голубые глаза Джона встретились со взглядом Юсуфа. — Ты лучше того человека, что перебил тамплиеров при Хаттине, Юсуф. Я это знаю. Не оскверняй святыни Иерусалима кровью невинных. Этим людям не нужно умирать. Рено был убийцей женщин и детей. Ты лучше него. Ты — праведный человек.

Так ли это? Юсуф почувствовал привычный укол боли в животе. Убил бы праведник своего брата? Свою жену? Юсуф сглотнул желчь, подступившую к горлу. Он посмотрел на Балиана.

— Что ты предлагаешь?

— Дай нам три дня на сборы, и мы сдадим тебе город. Позволь тем, кто желает, уйти. Мы отправимся в Тир, и Иерусалим будет твоим.

— Вы отправитесь в Тир и заберете с собой свои богатства. Так не пойдет. Вы можете взять столько, сколько сможете унести, но ни одно вьючное животное не покинет город. Что до твоего народа, их жизни в моих руках. Ты сам мне это сказал. Если они хотят их вернуть, им придется заплатить. Десять динаров за голову.

— А как быть с теми, у кого нет денег? — спросил Джон.

— Пусть продают то, что у них есть, моим людям. Те, кто и через сорок дней не сможет заплатить, будут обращены в рабство.

Челюсть Балиана напряглась.

— Я не отправлю свой народ в рабство.

— Рабство предпочтительнее смерти.

— Хорошо, — пробормотал Балиан. — Но десять динаров — это слишком много.

— Это низкая цена за раба.

— За раба-мужчину, возможно, — сказал Джон. — Цена для женщин и детей должна быть ниже.

— Это справедливо. Пять динаров за женщину. Два — за ребенка до двенадцати лет.

— А старики? — спросил Джон. — Какой от них прок в рабстве?

— Тех, кто слишком стар, чтобы приносить пользу, я отпущу даром.

Балиан посмотрел на Джона, тот кивнул. Балиан встал.

— Джон сказал, что ты человек чести, Саладин. Я рад видеть, что он был прав. — Он протянул руку. Юсуф поднялся и пожал ее. — Через три дня, малик, Иерусалим будет твоим.

***

Джон сидел на своей кровати в резиденции архидиакона при Храме Гроба Господня и слушал, как звонят колокола, созывая народ на утреннюю молитву. В последний раз звучали эти колокола. Всего через несколько часов Иерусалим перестанет быть христианским городом.

Он встал и начал собирать вещи. Самым ценным было его священническое облачение: альба и амикт из белого льна; манипул и длинная шелковая стола; казула, богато расшитая золотом и серебром. Он запихнул их в заплечный мешок вместе с сухофруктами, солониной и твердым сыром, которые купил на рынке, устроенном сарацинами в городе. Лошадям и вьючным животным не разрешалось покидать Иерусалим, так что ему придется нести свое добро на спине. На нем уже были сапоги, пара льняных штанов, простая хлопковая туника и плащ, а также золотой крест, который всегда висел у него на шее. Он взял свой шестопер, лежавший на кровати, и провел пальцем по потертой коже рукояти, прежде чем отложить его. Придется оставить. Саладин приказал не выносить из города никакого оружия.

Джон покинул резиденцию архидиакона через узкий каменный проход, ведущий прямо в святилище. Он нахмурился. Гобелены были сняты с каменных стен церкви, канделябры унесены. Даже золотая инкрустация была содрана с алтаря. Лишь двое каноников удосужились прийти на молитву. Их голоса звучали слабо в огромном пространстве храма. Джон преклонил колени перед Гробом Господним и перекрестился. Он прошептал молитву за жителей города, а затем вышел в южный двор. Там стояли три большие повозки, каждая доверху груженая ящиками, бочками и мешками из мешковины. Поскольку лошади не могли покинуть город, в упряжь впряглись люди. Во главе их стоял Ираклий. Он изучал лист пергамента, разговаривая с казначеем.

— Занавеси? — спросил Ираклий. — Ты уверен, что упаковал их?

Казначей кивнул, и его жирные щеки затряслись.

— Да, ваше блаженство. Полагаю, да.

— Полагаешь? — Брови Ираклия взлетели вверх. — Эти занавеси стоят больше, чем ты, дурак. Удостоверься.

Казначей кивнул и поспешил прочь. Джон пересек двор, чтобы поговорить с Ираклием.

— Что это значит?

— Разве ты не слышал, Джон? Город пал. Сокровища Божьи должны быть защищены. Я везу их в Тир. — Он снова углубился в изучение листа.

Джон вырвал пергамент у него из рук. Это был список церковных богатств — шелка, золотые канделябры и кубки, реликвии в их богато украшенных реликвариях, сундуки с золотом и серебром.

— Более пятнадцати тысяч человек не могут заплатить выкуп, — сказал Джон. — Здесь достаточно богатств, чтобы освободить их всех. Балиан об этом услышит.

— Он уже знает. — Ираклий ухмыльнулся. — У него нет власти надо мной. Эти сокровища принадлежат Богу, а не беднякам.

— Женщин изнасилуют, Ираклий, а их детей продадут в рабство.

Патриарх посмотрел на Джона свысока.

— И их страдания принесут им великую награду в следующей жизни. Блаженны нищие духом, ибо их есть…

Джон ударил его, и Ираклий тяжело рухнул на зад, из его сломанного носа потекла кровь. Джон снова занес кулак, но двое рыцарей Гроба Господня удержали его. Джон сплюнул, попав Ираклию в лицо.

— Ты будешь гореть в аду, — прорычал он, стряхивая руки рыцарей и зашагав прочь.

Он пошел на юг, мимо церкви Святого Георгия, по пути к воротам Давида. Свиной и зерновой рынки, обычно располагавшиеся у церкви, превратились в огромные базары, где продавалось все, что только можно вообразить. Джон видел стулья и столы, ковры, горшки и сковородки, стол с кузнечными инструментами и другой — со ступкой и пестиком, весами и склянками аптекаря. Все, что франки Иерусалима не могли унести с собой, они пытались продать здесь. Даже самих себя. Молодые женщины, с разорванными на груди туниками, чтобы выставить напоказ свои прелести, слонялись среди товаров, надеясь продать свои тела за достаточную сумму, чтобы купить себе свободу. Они были в отчаянии, и цена была соответственно низкой. Сарацины и сирийские христиане, которым было позволено остаться в городе, скупали женщин и товары за бесценок.

Миновав рынки, Джон присоединился к очереди беженцев, ожидавших выхода, с поклажей за спиной, они брели вперед с опущенными головами. Прошло полдня, прежде чем он добрался до ворот. Их охраняли мамлюки, требовавшие выкуп с каждого уходящего. Когда они платили, их монеты передавались писцу, который делал пометку о собранных деньгах и бросал монеты в окованный железом сундук. Некоторые пытались расплатиться натурой. Если писец одобрял, он коротко кивал. Если же отвергал подношение, стражники грубо выталкивали несчастного обратно в город.

Когда подошла очередь Джона, он отсчитал десять безантов. Балиан дал ему сто, чтобы он мог вернуться в Англию, но Джон оставил себе только двадцать. Остальные он вернул Балиану, чтобы тот выкупил бедных франков. Джон отдал монеты, и мамлюки пропустили его.

За воротами он присоединился к толпе на дороге в Яффу. Оттуда они направятся на север, по прибрежной дороге в Тир, последний христианский оплот в Королевстве. В порту Джон надеялся найти корабль, который доставит его в Англию. В Святой земле для него ничего не осталось. Он был настоятелем и архидиаконом церквей, оказавшихся в руках сарацин. Женщины, которых он любил, были мертвы, как и Раймунд, и Балдуин. Единственные люди, которые были ему еще дороги, находились среди сарацин и стали его врагами.

Беженцы впереди Джона сходили с дороги, уступая путь отряду конных мамлюков. Джон тоже отошел в сторону, и когда мамлюки проезжали мимо, он уловил блеск золота. Это был Юсуф в своем золотом джавшане, ехавший принимать город. Он смотрел прямо перед собой и проехал мимо Джона, не заметив его.

Джон почувствовал внезапную тяжесть в груди. Он был уверен, что видит своего друга в последний раз. Он подождал, пока Юсуф въедет в Иерусалим, а затем повернулся к городу спиной.

***

Юсуф чувствовал странное оцепенение, въезжая в ворота Давида. В последний раз он проезжал под этой аркой двадцать лет назад. Он был заложником у короля Амальрика. Теперь он был завоевателем. Этот момент был не таким, как он его себе представлял. Вместо ликующих толп обочину дороги заполнили франкские беженцы, которых сдерживала цепь мамлюков. Христиане смотрели на Юсуфа с нескрываемой ненавистью. Рыжеволосая женщина сплюнула, когда он проезжал мимо.

Сын Юсуфа, аль-Афдаль, увидел это.

— Стража! Принесите мне язык этой женщины!

— Оставь ее! — приказал Юсуф. — Я обещал пощадить этих людей, аль-Афдаль. Не заставляй меня становиться лжецом.

— Но она оскорбляет тебя, отец.

— Посмотри на этих людей. Я отнял у них все, кроме жизни. Пусть оскорбляют меня, если хотят. Это все, что у них осталось.

Юсуф продолжил путь по улице Давида. Дорога сужалась и становилась круче, пока ему не пришлось спешиться и вести коня вверх по ступеням на вершину холма, откуда вдали виднелся сверкающий Купол Скалы. Это и была его цель. Он снова сел в седло и поехал вниз, в долину, а затем вверх и через мост, ведущий через Мавританские ворота на Харам-эш-Шариф, которую франки называли Храмовой горой. Мечеть Аль-Акса, которую тамплиеры сделали своей штаб-квартирой, находилась справа от него. Слева возвышался купол.

— Аль-Афдаль, проследи, чтобы крест сняли с крыши Купола. И убедись, что Аль-Акса будет очищена к пятничной молитве.

— Слушаюсь, отец.

Юсуф спешился и направился вверх по ступеням к Куполу Скалы.

— Ждите здесь, — сказал он своим стражникам. — Я хочу помолиться один.

Внутри его сапоги гулко застучали по мраморному полу. Свет проникал через окна наверху, освещая голые стены. Искусные мозаики и коранические надписи, некогда покрывавшие их, были заштукатурены франками. Юсуф велел бы их восстановить.

Он подошел к скале, находившейся прямо под куполом. Христиане построили над ней алтарь, но часть гладкого белого камня все еще была видна. Железную решетку, которую христиане установили, чтобы паломники не откалывали куски, люди Юсуфа уже сняли. Он ступил на скалу, повернулся лицом к Мекке и начал молиться, произнося слова суры «аль-Фатиха».

— Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному…

Закончив молитву, он остался стоять на коленях на твердом камне. Именно отсюда Мухаммед вознесся на небеса. Юсуф посмотрел на потолок. Достигнут ли слова, произнесенные им здесь, рая?

— Я исполнил твою волю, Отец, — прошептал он. — Я изгнал христиан… — Юсуф осекся, подумав о Джоне и о других, кого он потерял: Зимат, Фариде, Ширкухе, Туране, Азимат. — Я пожертвовал всем, Отец. Теми, кто стоял на моем пути, даже теми, кого я любил. Я сделал это для тебя и для Аллаха. — Юсуф поднялся. Когда он заговорил снова, его голос был громким и твердым. — Но теперь моя задача выполнена. Больше никакой лжи. Никаких убийств. Как только последние из франков будут изгнаны, я вернусь в Дамаск. Я выдам замуж своих дочерей. Я воспитаю своих сыновей лучшими людьми, чем я. Я создам царство мира и изобилия, и когда я умру, меня будут помнить за добро, что я совершил, а не за людей, которых я убил.