В России, где, как и во всех других государствах, число плодоизгнаний в несколько десятков раз превосходят число детоубийств, было всего привлечено к ответственности:

за плодоизгнание                 детоубийство.21

Страх перед наказанием заставляет лишь одну сторону быть более осторожной, а другой дает возможность эксплуатировать больных. После этого остается непонятным, какими соображениями руководятся те, которые настаивают на признании совершения аборта преступным и на сохранении более или менее строгого наказания. Признать совершение аборта безнравственным по меньшей мере неосновательно; чем с точки зрения самой строгой морали, эта операция отличается от ампутации — ну хотя бы пальца? Решительно ничем: совершение аборта при современном состоянии науки такая же операция, как и удаление всякой другой части тела, производящей разрушительное действие на организм. Почему же удаление зародыша из боязни перед родами, перед их последствиями, или по .другой какой либо причине является преступным? Ведь плод, коль скоро он находится в утробе матери, не может принадлежать никому другому, как только ей. Ценой своих невольных страданий, ценой своей жизни мать приобретает неотъемлемое, суверенное право распоряжаться тем, что служит причиною ее исключительного положения. Когда страданиям наступил конец, когда ребенок представляет уже самостоятельное существо, тогда на ряду с материнским правом, на него имеет право и государство, как его законный опекун. Но если рождение ребенка является не радостью, а истинным горем для матери, а государство не в состоянии или почему либо отказывается окружить этого ребенка материнскими заботами, тогда оно должно отказаться от своего права, как незаслуженного, и мать тогда может распоряжаться собой так, как, ей подсказывает инстинкт самосохранения.

Если грубо эгоистический интерес берет верх над материнским чувством, то в этом виноваты все, но только не женщина, ибо она лишь орудие неудачно сложившихся для нее обстоятельств, и не как на преступление следует смотреть на ее поступок, а как на несчастье, выпавшее на долю нередко обманутой и покинутой. Такой женщине не только врач, но и все остальные должны прийти на помощь, а прежде всех государство.

Там, где мать и будущий ребенок не могут существовать совместно, облегчая друг другу жизнь; там, где ребенок не может существовать один без матери — там получает право на существование мать. И общество не смеет преследовать девушку за то, что путем своевременного удаления ничтожного, бездушного, никому ненужного комка, она спасает свою жизнь, свою честь, свое положение, а нередко вдобавок убивает в себе убийцу.

А как легко совершаются детоубийства под влиянием постоянной травли и боязни огласки — известно каждому и говорить об этом не приходится. То не преступная рука матери-убийцы давит нежную шейку младенца. Нет, то злоба, навеянная обществом, душащая ее грудь, как ток переходит в цепкие пальцы, судорожно сжимающиеся, ища исхода и душащие... кого — свое же дитя.

Вот как велика и могуча тирания тех, от кого она в праве ожидать совсем иное...

Бедная, вечно и усердно работящая женщина не смеет рожать детей, ибо не говоря уже о том, что ей нечем их прокормить, никто не согласится содержать ее вместе с ребенком; это безучастное отношение других к матери-работнице стало давно уже правилом, отступление от которого дает возможность даже бравировать этим, как совершением великодушного поступка. Я не знаю, кто из судей решится теперь обвинить девушку, в порыве отчаяния и безысходной тоски, ставшую убийцей своего беззащитного ребенка; девушку, истерзанную и брошенную теми, кто умея обделывать втихомолку свои подлые делишки, не щадит и зло насмехается над попавшими в сети. А где только не расставлены сети... Где нет теперь этих хитро-сплетенных капканов, в один из которых, рано или поздно, при современных экономических условиях, бедная одинокая девушка неминуемо попадет.

Этого достаточно... Там нет пощады никому. Пропасть наслаждений и море слез — вот плита, обитателей этих тенет; жизнь одних здесь бьет ключом и заполняет все их существование, слезы других — льются ручьями... детские, чистые лучезарные. Бедная, люди пролили твою кровь, твои глаза не могут не проливать этих слез... ты счастлива, пока еще плачешь.

Но время и жизнь берут свое; роковая развязка приближается... Боже. Боже, что со мною сделали... куда я его дену... чем кормить стану... кто меня примет... Так терзают отчаяние и страх молодую душу несчастной жертвы сладострастной похоти. Выкинуть... боязно... да и средства... где их взять... Она колеблется, а время не ждет... бремя тяжелеет... она крепится... момент — и невиннейший из невинных — он узрел свет. Матерь Пресвятая, куда я денусь с ним... Боже казни меня, но мучиться я ему не дам. Он мой, возьми его себе... И невольно судорожно впиваются руки страдалицы в хрупкое тельце ребенка и..... преступление совершено.

Пусть же тот, кто не виноват перед ней, — осудит ее.

За ней другая.

Молодая, жизнерадостная, вся сияющая, слегка раскрасневшаяся, немного утомленная, но все же готовая еще танцевать и плясать, бессознательно возбужденная близостью мужчин и объятиями сильных рук, она, с «благотворительной целью» выпивает один-другой бокал шампанского и после чувствует потребность освежиться.

Кавалер, элегантный, услужливый и к тому же успевший уже ею увлечься, предлагает прокатиться.

Блестящая идея... здесь так жарко... сбегают вниз... и, тепло одетые садятся в экипаж. Но ей все же холодно... Невольно она прижимается... Он это чувствует. Его заботы и слова ласкают молодую душу, опьяняют мозг, убаюкивают сердце, а мороз бесстрашен. Мне холодно, шепчет она, я озябла... где мы, Боже, как далеко и куда мы попали.

— Не знаю, право... ба, да ведь вот в двух шагах мой дом. Прелестная, несколько минут у камина, чашка кофе и вы согреты.

— Нет, нет, что вы... как можно... так поздно... Но слабые возражения опьяненной неопытной девушки встречают сильный протест и жаркие уверения в джентльменстве и чувстве гостеприимства...

Танцы, вино, кофе и поцелуи сделали свое... брошенная поперек постели, она слабо защищалась.

Сколько времени она бессознательно томилась в ожидании этой минуты.

Бедная, этой, но не такой...

Истерзанная, испуганная, но отрезвевшая, она набрасывает на себя шубу и бежит... но куда... Свершилось... слабая надежда не оправдалась... Но есть еще исход; он не приносит счастья, он не утешает скорби, но скрывает позор... Кто, присутствуя при вторичной казни над несчастной, поруганной девушкой, не ужаснется при виде этой бедной головки, склоненной под «мечем правосудия».

В то время, когда я писал эти строки, во ІІ-м отделении моск. окр. суда слушалось дело по обвинению крестьянки Матрены Михайловой в совершении ею аборта.

На суде обвиняемая рассказала «обычную историю»: 15-ти лет она попала в Москву в качестве прислуги, долго мытарствовала и, наконец, устроилась на «хорошем месте». Спустя некоторое время она подверглась настойчивым ухаживаниям хозяина, результатом чего явилась беременность.

Она родила ребенка, отправила его в деревню, где он вскоре и умер.

Оправившись от родов, она снова поступила на службу, уже в другое место, и снова беременность тоже от хозяина.

На этот раз она решила обратиться к знахарке. Та настолько неудачно сделала ей аборт, что Михайлову пришлось отправить в больницу, старший врач которой и сообщил полиции о произведенном у Михайловой аборте.

И вот в результате суд.

Михайлова — довольно миловидная девушка, рассказом своим произвела большое впечатление на присяжных, которые не долго оставались в совещательной комнате и вынесли несчастной оправдательный вердикт.

Честь и слава нашим присяжным судьям; они своим вердиктом далеко опередили законодателей всех стран. Они одни, эти судьи в простых черных сюртуках, без украшений и знаков отличий и просто в скромных костюмах, уже давно поняли, что не «Матренам» и другим несчастным жертвам здесь место, а тем, кто, обделав свое подлое дело, насладившись неопытной, беззащитной девушкой, умеют прятать концы в воду.

Но при этом мы окончательно отказываемся понять того врача, который преступив заветы своего долга, обратился в полицию с доносом. Ведь в больницу явилась не преступница Михайлова, а бедная больная, нуждавшаяся в помощи врача и поведавшая ему для того историю своей болезни; и уж не дело врача, если причина этой болезни является по закону в то же время и преступным деянием. За это пусть преследует ее и «открывает» другая власть — прокурорская, то — ее долг, а долг врача лечить и хранить, при этом, тайну, являющуюся профессиональной, к соблюдению которой его обязует закон и тем уже оберегает и защищает; и если огласивший ее врач думал этим избегнуть соучастия в преступлении, то он не только ошибся, но и совершил тяжелый проступок.

Положение старшего врача при больнице, делающее его в то же время и администратором вверенного учреждения, все же не освобождает его от обязанностей врача по отношению к пациенту.

Административные функции старшего врача при больнице сводятся, главным образом к тому, чтобы следить за тем, все ли правила соблюдаются при приеме больных, в должном ли состоянии находится больница, в полном ли составе находится служебный больничный персонал, в достаточном ли количестве имеется все необходимое в больнице и т. д. Все эти функции, делающие врача администратором, в то же время вовсе не делают его администратором в полицейском отношении и следовательно он не обязан доносить о лицах, подобных Михайловой. Дело обстоит, конечно, иначе, если в больницу доставлен заболевший какой-нибудь опасной инфекционной болезнью, могущей принять эпидемический характер; тогда полиция, во время предупрежденная, может принять все необходимые меры предосторожности, а потому и должна быть немедленно осведомлена о подобных случаях, или если в больницу доставлен больной, пострадавший от злоумышленников; тогда, конечно, врач обязан дать знать кому следует о том, что в его больнице находится жертва насилия и преступления. Но тут бедная, истекавшая кровью, Матрена Михайлова является в больницу просить о помощи, а в результате попадает в скверную ловушку. Нет, повторяем, не дело врача предавать таких несчастных в руки судебной власти, пусть прокурорская власть сама следит за этим, на то она и «око государево», а дело врача — лечить.

Если же положение старшего врача при больнице таково, что в нем администратор заслоняет врача, то он должен был об этом уведомить больную и предупредить, что с оказанием первой медицинской помощи ей будет заготовлено место в тюрьме, за то, что она имела неосторожность, по крайней нужде, обратиться за помощью в больницу, где врачи перестают быть врачами, а становятся чиновниками с известными к тому же обязанностями. Но за это пусть судят его другие, а мы вернемся к Матрене Михайловой.

Еще за 2 месяца до родов она лишилась своего места, а на другое поступить не удалось. Кое-как промучившись это время — она родила. Что ж, государство ей пришло на помощь? Нет. По счастью, ее приютила у себя одна сердобольная старушонка. Едва оправившись от родов, она собрала свои последние сбережения и отправила ребенка в деревню к незнакомым людям. Что ж, общество после этого позаботилось о его сохранении? Нет, и через короткое время ребенок умирает. По какой причине, от какой болезни, это никому неизвестно, и даже самой матери. Точно не ребенок умер, а околело животное. Спустя некоторое время несчастная имея всего 17 лет от роду, снова беременеет. Неужели и теперь она должна родить? Для чего, для кого? спрашиваем мы. Государство этого требует. Но ведь если это долг, то почему же государство с своей стороны не выполнило долга, лежащего на нем, и не сберегло будущего гражданина? Ведь не может же государство предъявлять требования к своим подданным, не беря в то же время на себя известных обязанностей. Ведь это несправедливо, это насилие. И теперь, чем преследовать Матрену за аборт, заботясь о каком-то комке слизи, лучше государство позаботилось бы о той массе детей, которая у нас погибает, ежегодно достигая колоссальной цифры в два миллиона душ22.

Франция «ходит без головы» из-за того, что ее народонаселение уменьшается. Что же правительство предпринимает для увеличения роста населения? Оно выдает премии родителям наиболее многочисленной семьи. Никакая другая мера, нам кажется, не могла бы оказаться более наивной, чем настоящая. Став на этот путь, французское правительство сознательно пошло по ложной дороге, так как никакие положения в виде подобных подачек не могут вызвать в народе стремления оплодотворять свою родину возможно большим количеством детей, ибо не преступлением семейного инстинкта страдают французы; напротив, желание дать своим детям сносное существование, старания сохранить здоровье своей жены — приводят каждого к мысли о необходимости сокращения своего семейства. Никто не станет также утверждать, что у французов XX века чувство патриотизма менее развито, чем 100 лет тому назад во время Наполеона; следовательно, о развитии этого чувства также не может быть речи. Нет и других каких нибудь фактов, которые давали бы основание говорить о разложении французской нации. Единственно, таким образом, что остается — это голый факт приостановки роста народонаселения во Франции. И вот с этим-то фактом правительство не может мириться и видит в нем гибель всей нации, не задавшись даже вопросом: можно ли основательно утверждать, что в росте нации ее спасение, что нация сильна только своею численностью; что чем многочисленнее народ, тем он счастливее. Но допустим, что все это так, допустим, что страна, даже и такая богатая и густо населенная, как Франция, нуждается все же в постоянном приросте населения; так разве такими мерами можно добиться увеличения населения? Не целесообразнее ли было бы попытаться выдавать бедным родителям, ну скажем, марки на содержание каждого ребенка; или поднять заработную плату, развить кооперативы... одним словом, улучшить экономическое благосостояние известных классов.