При постановлении же наказания за плодоизгнание оно ни с чем положительно не считалось, а удовольствовалось только одной милостью, дарованною матери для спасения собственной жизни ценою потерянного ребенка. Можно без преувеличений сказать, что у законодателей оказалось гораздо меньше законодательного инстинкта, чем у матерей, прибегающих к искусственному выкидышу — семейного, в отсутствии которого упрекает их Мечников14.
При этом сторонники наказуемости аборта ссылаются на то, что аборт очень вредно отзывается на организме абортируемой, тогда как роды не причиняют никакого вреда. Но не говоря уже о том, что как самая беременность, так и роды нередко оставляют свой след на женщине, внося те или иные изменения в характере и отклонения в психике, хотелось бы указать нашим противникам на то, что вопрос собственно и не касается вреда или пользы от плодоизгнания, а находится в совершенно другой плоскости. Ибо раз речь идет о наказуемости, то спорить можно лишь о преступности аборта. Вред же, причиняемый себе добровольно, никому в преступление вменен быть не может.
При современных условиях и требованиях, предъявляемых самою жизнью, воспитание ребенка очень трудная задача. Выполнение ее для богатых, конечно, сопряжено с меньшими трудностями, но зато они и стараются возможно больше дать своим детям. Однако как бы свято ни исполняли свой долг родители, они все же не в силах часто удержать своих детей от того или иного пагубного увлечения, а государство в таких случаях не приходит им на помощь. Взять хотя бы один факт существования тотализатора, разве самый гениальный воспитатель, самая преданная мать не оказываются сплошь и рядом бессильными в борьбе с этим злом; а разные клубы с их азартными играми... а кафешантаны, существующие и поддерживаемые прожигателями жизни, разве все это в один прекрасный вечер не уничтожает созданное нередко в течение 20—30 лет. Всякий, я думаю, согласится, что при таких обстоятельствах легче уследить и дать должное воспитание и направление одному, двум детям, чем пяти, шести. Положение же бедных родителей несравненно тяжелее; тут на первом плане борьба за существование; тут каждый вновь родившийся ребенок — лишний рот, лишний кусок хлеба, раздобыть который уже более не под силу отцу. Не ясно ли, что при таких обстоятельствах задача законодателя состоит в упорядочении жизни вне семьи, а не вторгаться в ее недра.
«В муках ты будешь рожать детей» возвещено было Еве. И действительно женщина дает жизнь ребенку при весьма сильных страданиях, известных под именем «родовых болей» и не столько в физических, сколько нередко еще и в нравственных муках, которые не в силах заглушить отчаянные крики роженицы. К физическим мукам человечество прибавило еще и другие муки, которые не проходят вместе с родами, а только начинаются. И тут человек, как и во всем дурном превзошел природу. А между тем давно и бесспорно известно, что ни одна другая функция не играет такой выдающейся роли в жизни женщины, как рождение ребенка — момент, когда она становится матерью. Этот акт, связанный сам по себе с немалыми тратами физических сил и жизненных соков, и, кроме того, впоследствии предъявляющий еще большие и важнейшие требования к ее физической и духовной деятельности, ибо на ней лежит забота о кормлении и уходе за ребенком, становится несчастной еще больше в тягость, когда ей предстоит стать матерью «незаконного» ребенка. Незаконного ребенка... И тут законодательство не в силах отказаться от своего права «господина» всюду прикладывать свой «штемпель», точно мыслим закон, могущий живое существо — творение, созданное непреложными законами самой природы, — отнять у творца и тем лишить мать ее ребенка. Остается поразиться, как законодатели, идя по этому пути, не дошли еще до того, чтобы признать и самое мать «незаконной». Что же касается до замены слова «незаконный» наименованием «внебрачный», то это лишь одно кокетство.
«Внедрившись в слизистую матки, — пишет М. А. Колосов, — яйцо, такое еще ничтожное, вызывает усиленный рост самой матки, так что матка растет параллельно с ним, одновременно резко обнаруживаются благодетельные изменения во всем организме матери. Женщина, в матке которой поселилось и живет едва заметное существо, начинает расцветать буквально, как пышный цветок из скромного букета. Кроме чувства чисто физического благополучия, в душе женщины одновременно начинаются сладостные переживания будущего материнства, и эти переживания вносят в ее жизнь такую полноту радостного счастья, с какой нельзя даже сравнивать другие житейские радости и удовольствия»15.
Увы! С какой горькой усмешкой прочтут эти строки большинство из тех женщин, которые забеременев и хотели бы родить, но для которых, к стыду всего человечества, появление на свет ребенка приносит с собой не счастье, а один позор и лишения. Вместо «сладостных переживании будущего материнства» такая женщина переживает страшные мученья, проводит бессонные ночи, впадает в отчаяние, доводящее до самоубийства, и единственное спасение видит в уничтожении того, что в жизнь других «вносит такую полноту радостного счастья». В ней может быть жажда материнства развита сильнее, чем в других, но тем хуже для нее, ибо это чувство только больше растравляет рану; она таким образом убивает существо не безразличное, а любимое.
И все-таки в искусственном выкидыше сторонники наказуемости аборта хотят во что бы то ни стало видеть убийство, и если не настоящего, то хотя бы будущего ребенка. Но такая настойчивость приводит неизбежно ad absurdum. Как юрист я понимаю действительность запродажи будущего урожая, но убийство будущего человека — это, по моему, чистейший nonsens, тем более, что сама медицинская статистика указывает нам огромный процент детей, рождающихся мертвыми вследствие причин, прекративших их существование до родов или во время их. Болезни матери, душевные потрясения, гибельно действующие на ее организм, отражаются на существовании другого организма, тесно с ним связанного. К этому присоединяются собственные болезни зародыша, развивающиеся во время его утробной жизни и уничтожающие его существование, или во время его пребывания в утробе, или немедленно по соприкосновении с новою средою, в которую он ставится актом рождения. Далее еще более опасности для жизни представляют самые роды, например, медленность их, часто прекращающая жизнь ребенка, вследствие давления, которому подвергается его голова при прохождении чрез детородные части, аномалии в строении матки, невыгодное положение в ней ребенка и т. п., и чем беспомощнее была родильница во время родов, чем менее было в ней опытности, тем сильнее и сильнее возрастает опасность для ребенка.
Нам думается, что с такими словами, как убийство человека следует обращаться осторожнее и отождествление его с абортом — вывод по меньшей мере поспешный.
Убийство самое страшное из преступлений, на которое способен человек. В этом диком акте проявляется высшее злодейство, до которого доходит преступник. И тут, исходя из этого положения и принимая во внимание лиц, прикосновенных к аборту, мы можем смело сказать нашим противникам: господа, вы увлекаетесь. С точки зрения уголовного закона нарушение всего запрещенного является преступным, но с точки зрения не государственных, а общественных интересов, в самом пространном смысле этого слова, это положение нередко оказывается в полном противоречии с самой жизнью. В таких случаях центр тяжести следует искать в настроении данного общества. И вот касаясь квалификации и оценки аборта, как человеческого акта, мне кажется, единственным мерилом могут служить психология и взгляды самой среды.
И, оставаясь на этой почве, поддающейся, к счастью, колебаниям в вечном движении мировой эволюции, я вряд ли ошибусь, если скажу, что каждый из нас с чувством негодования и самоотверженности бросится на крик избиваемого ребенка, чтобы вырвать его из рук разъяренной матери, хотя и осуществляющей при этом только свои права, но никто из нас не сделает того же, чтобы, заслышав случайно стоны оперируемой женщины, предупредить так называемое «убийство будущего ребенка»; а напротив, только проникнется жалостью к той, которая страдает по вине других. Вот эти то наши переживания и должны служить вехами на пути к оценке того или иного человеческого поступка и в частности аборта.
Считая совершение аборта преступным, проф. Чубинский, признает его однако правомерным там, где к нему прибегает лицо, подвергшееся насилию. Этим, нам думается, уважаемый противник впал в явное противоречие; ибо если аборт вообще преступление, то он останется таковым даже если к нему прибегнет женщина, в свое время изнасилованная; если аборт — убийство, то положение вещей от этого совершенно не меняется и, наконец, если аборт причиняет зародышу, как всякому живому существу, боль, то спрашивается: гуманно ли переносить страдания на невинное существо? В борьбе с преступностью наказанию везде должно быть отведено последнее место, ибо как предупредительная мера оно нигде не оправдало своего назначения, а как исправительная не годится в том его виде, в каком оно практикуется теперь. В деле же борьбы с абортом никакому наказанию и не может быть места; во-первых, потому, что нет субъекта преступления, за отсутствием в действующих лицах самого главного — злого умысла; во-вторых, потому, что и самый объект посягательства не может быть признан достойным охраны путем карательных мер, как идущей положительно в разрез с интересами самого общества. Ибо там, где аборт является актом добровольным, бороться против него значит вторгаться в сферу свободы личности. Но там, где выкидыш является актом вынудительным в силу неблагоприятного стечения обстоятельств, — с ним бороться следует и возможно, но опять же не как со злом, а как с несчастьем; и потому не карательные меры здесь должны быть применяемы, а лишь меры, способные уничтожить причины, толкающие на аборт; а так как такими оказываются сплошь и рядом материальная необеспеченность и отсутствие гарантии личности в смысле беззащитности от вовлечения другими в столь безвыходное положение, каким является состояние бедной девушки с ребенком на руках, то в этом направлении и должна вестись борьба с абортом.
«Охрана, оказываемая законодательством плоду», говорит Fabrice16, «в силу того, что в нем предполагается личность, не может быть разрушена до степени уничтожения прав тех существ, которые уже имеют юридическую личность, существующую в объективном мире. К такой личности плод приравниваем быть не может и не приравнивается ни гражданскими, ни уголовными законами. В уголовном отношении потому не может, что убийство плода, хотя бы оно было совершено за очень короткое время до наступления естественных родов, никогда не может быть приравнено к убийству уже рожденного существа; не может также быть приравнено и с точки зрения гражданских законов, так как возраст человеческий никогда не определяется со времени его зачатия, а со времени рождения; от мертворожденного ребенка не может переходить никаких прав, а следовательно между существованием в материнском теле и самостоятельной жизнью уже родившегося не только количественное, но и специфическое различие».
«Все развитие человека в материнском организме идет на счет материнских тканей — это бесспорно и обусловлено тем, что зародыш не имеет возможности получать питательные вещества непосредственно из внешней среды, так как не дышит, не ест и не пьет», а то обстоятельство, что «он не просто заимствует, а должен основательно все переработать» вовсе не служит признаком его самостоятельной жизни, точно так же, как никто из нас не станет утверждать, что он существует самостоятельно, ибо сам, личными средствами пережевывает и переваривает ту пищу, которую ему доставляют его родители.
«Вообще жизнь зародыша не только не может быть отождествлена с человеческою жизнью, но не может быть с нею даже и сравнена. Жизнь многих животных и с физиологической и с психической стороны может быть скорее сравниваема с жизнью. человеческой, чем жизнь зародыша. И обратно: на первых ступенях своего развития зародыш напоминает рыбу или амфибию, затем низшее млекопитающееся. Зародыш не обладает ни самосознанием, ни самостоятельной жизнью. Его питание и кровообращение отличается от тех же функций человека. Самые важные органы высших животных — мозг и легкие у него парализованы. Его жизнеспособность не мыслима вне утробы матери, по крайней мере, в продолжение первых 28-ми недель. Поэтому нельзя называть зародыш человеком, как нельзя называть куриное яйцо — курицею»17.
Если же после всего сказанного, принять во внимание, что искусственное выкидывание производится до истечения 20 недель, а часто, что считается самым нормальным, не позже 12 недель, т. е. когда зародыш представляет собою только, хотя и совершенно сформированную, но все же массу слизи, или студень весом в 5 золотников, то станет ясным, до чего невнимательно отнеслись законодатели к исследованию этого столь важного вопроса в жизни женщины18.
В нашем Улож. о нак. из статей, предусматривающих совершение аборта особого внимания заслуживает 1462 ст. которая гласит:
Кто с ведома и по согласию самой беременной женщины, умышленно, каким бы то ни было средством, произведет изгнание плода ее, тот за сие подвергается: лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и отдаче в исправительные арестантские отделения от 5—6 лет. Сама беременная женщина, которая по собственному произволу или по согласию с другим умышленно произведет изгнание плода своего, подвергается: лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и заключению в тюрьме на время от 4—5 лет, на основании постановлений ст. 77 сего Уложения19.
Прежде всего статья не удовлетворяет целям устрашения, которое, к сожалению, остается еще господствующим во всех законодательствах, ибо, как каждому известно, само совершение этой операции сопряжено с немалой опасностью для жизни и, если тем не менее боязнь перед смертью не останавливает, то, следовательно, положение рискующей столь серьезно, что боязнь перед скамьей подсудимых, к тому же в подавляющем большинстве случаев, оказывающаяся напрасной, наверно не заставит отказаться от совершения искусственного выкидыша20.