Сопоставлять роли поколения-33 и поколения-68 в национальной истории начали еще во времена расцвета нашего студенческого движения. Но мы не внимали предостережениям. Рихард Левенталь не раз обращал внимание на то, что перед крахом Веймарской республики его националистически настроенные ровесники и однокашники «при всем их бескорыстии были одушевлены таким же противоречивыми чувствами, как и нынешние “революционные” студенты, которыми владеют отчаяние и в то же время идеалистическая надежда». В конце 1967 года Левенталь «очень часто» вспоминал о своем опыте 1928—32 гг., когда «политически активное студенчество» перешло на сторону «национал-социалистов даже раньше, чем вся остальная Германия»[393].

Эрнст Френкель в последние годы Веймарской республики нередко выступал в качестве оратора, представлявшего СДПГ, и столкнулся с ситуациями, когда оперативные группы НСДАП – а иногда и КПГ – пытались «завладеть» его аудиторией. Исходя из этого опыта, он считал, что методы поворота лекций и дискуссий в другое русло, как и их систематические срывы, «в точности соответствуют тем, которые до 1933 года использовали штурмовики». Когда франкфуртские студенты сорвали лекцию Карло Шмида, ректор университета Вальтер Рюегг также заговорил об «отработке фашистских силовых методов». Социалистический союз немецких студентов счел себя оскорбленным, потребовал «незамедлительных» публичных извинений и пригрозил заявлением в прокуратуру. Френкель тут же сказал своему коллеге Рюеггу, что готов подтвердить обвинение деятелей ССНС в фашизме и выступить на суде в качестве «компетентного свидетеля»[394]. По мнению госсекретаря США Генри Киссинджера, имевшего аналогичный опыт (ему в 1938 году пришлось эмигрировать из города Фюрт), студенты-бунтари 1968 года оказались «большими нацистами, чем Национал-демократическая партия Германии»[395].

Осенью 1968 года депутат бундестага от социал-демократов Ульрих Ломар констатировал пугающую близость новых левых к «фашистскому корпоративному мышлению и принципу однопартийности». С обоснованным сарказмом Ломар заметил: «Им не хватает лишь вождизма или “демократического централизма”»[396]. Прошло совсем немного времени, и эти идеи действительно восторжествовали.

О параллелях с национал-социализмом в том же 1968 году говорил фрайбургский политолог Вильгельм Хеннис. Его проницательное выступление на радио, посвященное «молодежным волнениям», стоит вспомнить подробно: «Я вообще-то не знаю ни одного человека, который испытывал бы страх перед нацистами только из-за собственного мировоззрения, ни одного человека, которого так уж сильно тяготили реакционные, авторитарные или антидемократические тенденции нацистской теории. Дело шло о другом: о разлитом в воздухе ощущении тирании, принуждения, несвободы, всеобщей мобилизации, тоталитарности, переживаемом в поистине лично-экзистенциальном смысле, о возникновении атмосферы неизбежного соучастия, чувстве, что все время происходит что-то, что предстоят какие-то акции – вот что заставляло людей бояться. «Стальной шлем»[397] был реакционным, а о СС этого, пожалуй, не скажешь. Господин фон Папен[398] был за авторитарное государство, а Гитлер, скорее, за всеобщую мобилизацию (levée en masse), называвшуюся «движением». Видеть в национал-социализме только авторитарное, только государственническое и не замечать стихию массового движения – значит не уметь его распознать. […] Немецкого ночного колпака еще никогда никто не боялся – боялись «тевтонской ярости» (Furor teutonicus), немецкого буйства и одержимости, нашего радикализма и неспособности к компромиссу»[399]. Все мы, включая меня самого, имели возможность тогда же прочитать или услышать эти слова.

В коллективистской идеологии поколения-68 выразился застарелый немецкий страх перед непредсказуемыми ситуациями, рождаемыми свободой. Очевидная зыбкость почвы, на которой стояло поколение родителей, заставляла детей стремиться к устойчивости. В этом бунтующая молодежь 1968 года также следовала более старым образцам; впрочем, тут нельзя игнорировать и параллели с государственной идеологией ГДР. Всеобщее единение и правоверный коллективизм означали регрессию к тщательно очерченной зоне, где находятся лишь «равные среди равных». Кроме того, в одержимости молодежи борьбой, в четком разделении людей на друзей и врагов проявлялось ее желание бежать от сложного мира к предельно упрощенному существованию в окопе. Подобная регрессия принимает, как правило, формы, окрашенные расизмом, классовой борьбой или антимодернистско-консервативным духом. Границы между этими формами остаются размытыми. Функции сельских коммун, «орденсбургов»[400] и подпольных отрядов «городской герильи» схожи: все они предоставляют духовное убежище; правда, это убежище может очень быстро стать местом самозаточения, зато внутри него слабые чувствуют себя сильными. Один палец можно сломать, но пять пальцев сжимаются в кулак. Для внутренних отношений в небольшой группе единомышленников сказанное означает: наша честь – это верность друг другу. В одном из своих последних текстов, написанных в заключении, бывшая колумнистка konkret Ульрика Майнхоф, до 1967 года рассчитывавшая только на собственные силы и чуждая групповому конформизму, писала: «Господствующей системе, направленной на “разобщение” людей, нужно противопоставить “боевой коллектив”… Коллектив – это группа, которая думает, чувствует и действует как группа»[401]. Попытка достигнуть этой бесчеловечной цели привела Майнхоф к личному краху, и она покончила с собой в ночь с 8 на 9 мая 1976 года. Температурный перепад между обремененным моральными принципами поколением «Хо-Хо-Хо-Ши-Мин» и морально опустошенным поколением «Хайль-Гитлер», лишившимся после 1945 года своего «идеологического корсета», привел в 1967—68 гг. к повсеместному нарастанию внутреннего напряжения в немецком обществе, и разряд этого напряжения обрушился на государство, которое было лишь косвенно причастно к происходящему, но которое почему-то называли «фашизоидным». Его представители не понимали причин этой атаки, направленной явно не по адресу, и реагировали неадекватно. Но можно не сомневаться: сама реакция далась им нелегко. Вопросы, сомнения в себе, размышления, которые тогда одолевали, например, Курта Георга Кизингера, по тону и содержанию выгодно отличаются от текстов, опубликованных в те же дни Дучке или авторами журнала Kursbuch.

Как следует из приведенных выше данных социологических опросов и из воспоминаний современников, в самих бунтарях боролись силы старого и нового. Энергия разрушения, породившая кризис, бушевала и в семьях, и в общественной сфере. Государству навязали роль суррогатного врага. В 1997 году, во время парламентских дебатов о преступлениях вермахта, депутат от «зеленых» Криста Никельс рассказала о своем недавно умершем отце, который родился в 1908 году. В 1950-х годах этот человек, всю жизнь занимавшийся тяжелым крестьянским трудом, «каждую ночь страшно кричал о каком-то огне и каких-то детях». Потом Никельс заговорила о жесте примирения, продемонстрированном во время встречи «нашего канцлера» Хельмута Коля с Рональдом Рейганом, который в 1985 году посетил солдатское кладбище в Битбурге. Жест получился весьма спорным из-за того, что на этом кладбище были похоронены эсэсовские солдаты. «Тогда мне впервые пришло в голову, что на единственной фотографии моего отца тех времен он одет в черную военную форму с «мертвыми головами». В то время я уже представляла «зеленых» в бундестаге, но не отважилась расспросить об этом отца, мне это было невероятно трудно»[402]. Как видим, потребовалось тридцать лет, прежде чем в немецком бундестаге заговорили вслух о главной проблеме, волновавшей представителей поколения-68, которым в те годы было от 15 до 25 лет. Для них, по словам журналистки Тисси Брунс, протестное движение открыло «возможность уйти от личной, семейной драмы, выключившись из царившей тогда атмосферы сведения счетов». Вот почему ряды движения 1968 года «ширились так быстро»[403].