После покушения на Дучке движение продолжало шириться. На первомайскую демонстрацию в Западном Берлине новые левые вывели сенсационное количество участников – 30 тысяч. Их шествие по рабочему району Нойкельн было куда более привлекательным, чем традиционный митинг Объединения немецких профсоюзов (ОНП) перед рейхстагом, хотя там выступал Вилли Брандт. Десять дней спустя в Париже на улицы вышли 30 тысяч студентов, которые под защитой шестидесяти баррикад днем и ночью сражались с отрядами спецназа. Одновременно в боннском парке Хофгартен около 50 тысяч человек, преимущественно молодежь, провели демонстрацию против чрезвычайных законов. Руководство ССНС, недовольное мирным ходом протестов, видело в них «возврат к временам “пасхальных шествий”»[255]. 13 мая на демонстрации, инициированной коммунистическими и леворадикальными организациями, 800 тысяч французов потребовали отставки президента де Голля, который ненадолго улетел в Баден-Баден, где размещалась миссия командующего французскими вооруженными силами в Германии. 28 мая Ханс Магнус Энценсбергер призвал: «Давайте создадим, наконец, в Германии такую же ситуацию, как во Франции»[256].

После жестоких уличных боев на пасхальной неделе ведомство федерального канцлера произвело ревизию полицейских сил: в тот момент полиция ФРГ насчитывала примерно 20 300 сотрудников в частях специального назначения и около 121 000 – в общеполицейских и земельных частях[257]. По мнению ответственных лиц из МВД, против демонстрантов не следовало выставлять подразделения федеральной пограничной охраны, поскольку они могли срочно потребоваться для защиты границ. Кроме того, нужно было «считаться с тем, что в случае волнений внутри страны» ГДР попытается «забросить на территорию ФРГ “пятую колонну”», которая станет «подогревать» беспорядки[258].

В конце мая 1968 года федеральный канцлер Кизингер получил ряд тревожных сообщений: «аполитичные, в сущности, студенты отделений германистики и романистики берлинского университета толпами переходят в лагерь радикалов», «в Баварии студенческие волнения также становятся все более опасными»; в Баден-Вюртемберге налицо «ультрареволюционный настрой» молодежи, сопровождающийся «ребяческими выходками»; «ректоры деморализованы и беспомощны»; «теперь всего опаснее было бы пустить в ход полицейскую дубинку»[259]. Впрочем, наблюдалась и противоположная тенденция: летом 1968-го каждый второй берлинский студент отказывался платить обязательный взнос в Генеральный студенческий комитет, которым фактически управлял ССНС197.

Тем временем пришли в себя осведомители из кёльнской Федеральной службы защиты конституции (ФСЗК). Их информация более или менее соответствовала реальному положению дел. Судя по их донесениям, ССНС из-за отмены правительственных субсидий безнадежно погряз в долгах и явно переживал тяжелый кризис. «Чтобы скрыть затруднения и избежать рационального анализа внутренних противоречий, он может “прибегнуть к активным действиям”». Так и случилось. ССНС сам заговорил о фазе депрессии[260].

Важнейшим полем деятельности политических активистов была «борьба с классовой системой правосудия». На тот момент были возбуждены более 2500 уголовных дел против так называемых возмутителей общественного спокойствия. Статистика свидетельствует о колебании уровня протестных настроений в разных землях и, соответственно, о существенных различиях в практике уголовных преследований: Баден-Вюртемберг – 112 уголовных дел, Бавария – 272, Бремен – 36, Берлин – 491, Гессен – 214, Нижняя Саксония – 82, Северный Рейн-Вестфалия – 261, Рейнланд-Пфальц – 6, Шлезвиг-Гольштейн – 98, Саар – 0199. Согласно докладу ФСЗК от 6 ноября 1968 года, на заседании ССНС, состоявшемся в Берлине 1 октября, Хорст Малер предложил создать некий «синдикат» – внутреннюю службу разведки СНСС, которая будет «собирать компромат на действующих судей, включая интересные подробности их личной жизни». Ноябрьская конференция делегатов ССНС приняла его предложение, постановив «образовать “следовательские группы” для “изучения” личной жизни и прошлого судей и прокуроров». Что могло означать такое «изучение», если не одну из форм принятого тогда сексуального шантажа? Во Франкфурте студенты распространили листовку о деятельности председателя окружного суда Ханса-Вернера Гизеке, который, согласно изданной в ГДР «Коричневой книге», во время войны был председателем военно-полевого трибунала в Греции.

На ноябрьском съезде СНСС, который в то время не имел постоянного руководства, делегаты выбрали не обычное правление, а «руководящий коллектив», состоявший преимущественно из мужчин. В него, среди прочих, вошли Райнхард Вольф и Удо Кнапп. Планы реформирования высшего образования перестали быть актуальными для СНСС, и он, как сообщала ФСЗК, устремился к новым берегам: «В своем заключительном слове д-р Вольф обозначил в качестве главных следующие актуальные задачи: координацию борьбы с системой правосудия, студенческий бунт (вторая фаза политики в отношении высшей школы) и подготовку в «базовых группах» «проектных групп, составленных из рабочих», прежде всего в Рурском промышленном районе. Как заявил Вольф, «руководящий коллектив Союза станет координатором борьбы против госаппарата. Основной базой этой борьбы по-прежнему остаются вузы».

4 ноября 1968 года в берлинском земельном суде на улице Тегелервег слушалось дело о запрете на профессию в отношении Хорста Малера. Его обвиняли в нарушении адвокатской этики, поскольку после покушения на Дучке он принял участие в беспорядках возле здания, где размещался медиаконцерн Шпрингера. Кроме того, от Малера потребовали возмещения убытков за причиненный при этом ущерб на сумму 506 996,70 марок. Значительную часть этой суммы составлял ущерб от поджога автофургонов концерна, которым занимался внедренный агент ФСЗК Петер Урбах. К зданию суда пришли около тысячи студентов, среди которых были и рокеры. Они вступили в уличный бой с полицейскими, чье вооружение состояло лишь из касок и шинелей. В итоге 130 полицейских и 21 студент получили ранения, 46 демонстрантов были арестованы[261]. По данным служебного расследования, демонстранты выломали из мостовой 2371 камень. Как уже говорилось, в университетах ФРГ в то время учились почти исключительно дети из буржуазных семей. В 1968 году по поводу аналогичных событий в Италии Пьер Паоло Пазолини писал: «Дети буржуазии забрасывают камнями полицейских – детей бедняков»[262].

Одним из зачинщиков побоища был Кристиан Землер, чей отец Йоханнес занимал, в частности, пост председателя наблюдательного совета компании BMW. Вечером того же дня Землер оправдывал применение силы: «Если мы действительно верим в успех борьбы с системой правосудия, мы должны не упускать из виду возможность поступательного наращивания силовых акций»[263]. Участие рокеров он рассматривал «как “доказательство” мобилизации молодых рабочих», полагая, что «оправданна любая форма политического действия, включая индивидуальный террор против аппарата юстиции»[264]. Вскоре после этого руководитель профсоюза полиции, выступая на федеральном съезде этой организации в Берлине, заявил, что полицейские «не должны превращаться в буфер между бунтующей молодежью и истеблишментом, на который она нападает». Конфликт нужно решать исключительно политическими, а не полицейскими средствами[265].

Некий анонимный берлинский «авторский коллектив, представляющий Генеральный студенческий комитет и ССНС», той же осенью 1968 года писал: «Как только мы восстановим массовость движения, нужно будет переходить к боевым операциям. Точечные акции, пропаганда посредством действия, грабежи и т. п. – все это вновь обретет смысл»[266]. После побоища у берлинского суда еще одна анонимная группа авторов из ССНС восхваляла в студенческой газете FUSpiegel забрасывание полиции «градом камней» и призывала «терроризировать реакционного судью до тех пор, пока он не будет сломлен физически». В разделе «Психологический террор как учебный процесс» безымянные авторы из ССНС отметили, что «психологический террор против судей и прокуроров – лишь одно из средств борьбы с системой правосудия»[267]. К этому заявлению, но в более сдержанной словесной форме, присоединилось и вновь избранное правление ССНС. В статье под заголовком «О новой радикальности» его члены призвали создавать в вузах «освобожденные зоны», чтобы затем, после «уничтожения бундесвера», образовать «новую военизированную структуру», развернуть атаку на «западногерманское классовое правосудие» и приступить к «борьбе с учреждениями империалистического альянса, начиная с американских информационных центров «Америка-хаус» и кончая дипломатическими агентурами, действующими в ФРГ»[268].

По данным ФСЗК, во время конференции делегатов ССНС раздавались листовки с практическими советами по изготовлению взрывчатых веществ. Там же приводилась схема расположения склада боеприпасов бундесвера в Люнебурге. Текст гласил: «Для чего нужна революционная толпа без оружия??? На складах все готово к раздаче. Долой бундесвер!»[269]

Судя по документам ФСЗК, кампания против системы правосудия, начавшаяся в октябре, очень быстро принесла первые плоды. 1 ноября запылало здание суда во Франкфурте, куда были брошены три самодельные зажигательные бомбы. 2 ноября в почтовый ящик уголовного суда в Моабите подложили зажженную тряпку, пропитанную горючей жидкостью. 4 ноября в Берлине неизвестные забросали коктейлями Молотова и бензиновыми канистрами конюшню конной полиции. 24 ноября неустановленные лица выбили окна в квартирах верховного прокурора Хорста Северина и участкового судьи Дригаллы, который приговорил к году тюрьмы Беату Кларсфельд за пощечину канцлеру Кизингеру, причем рассмотрел ее дело в ускоренном порядке. Неизвестные разбили окна и в квартире председателя земельного суда Паля, который вел кассационный процесс против членов «Коммуны-1» Фрица Тойфеля, Райнера Лангханса и других. Особенно быстро эпидемия насилия распространялась в молодежной среде. Двадцатилетний Райнхард Каль, увлекшийся политикой в Центре действий независимых и социалистических школьников, поспешил напомнить собратьям о мобильных отрядах «городских партизан» в Испании: «Вооруженные коктейлями Молотова, камнями и т. п., они нападают на банки, правительственные и прочие здания, после чего разбиваются на мелкие группы, чтобы объединиться вновь возле следующего объекта»[270].

19 декабря 1968 года руководство ССНС распространило рекомендации в связи с выборами в бундестаг осенью 1969 года. Процитируем один фрагмент, который ничего не говорит о тогдашней ФРГ, но красноречиво свидетельствует об умонастроении авторов: «В авторитарной системе позднего капитализма, где парламент все чаще превращается в инстанцию для оглашения заранее подготовленных решений, объективная функция избирательного цикла состоит в том, чтобы лишить массы самостоятельности и не дать им участвовать в процессе принятия политических решений, внушая при этом, однако, мысль, что они в качестве избирателей действительно обеспечивают так называемое народовластие»[271]. В других текстах парламенты именовались «говорильнями» или «машинами формального одобрения».

Новые лидеры ССНС видели свою задачу, с одной стороны, в получении контроля над Объединением немецких студенческих обществ (ОНСО), а с другой – в рассредоточении протестного движения. Для этого были созданы рабочие группы, отвечавшие за разные направления деятельности – борьбу с системой правосудия, студенческие протесты, кампанию против бундесвера, работу на предприятиях, совершенствование технологии борьбы, интернационализм, протесты школьников, антиавторитарные детские сады. С 8 по 11 августа во франкфуртский Дом студентов съехались почти 300 делегатов от разных групп, чтобы выработать общую стратегию. На встрече, проходившей под девизом «Весну сменит жаркое лето», не было принято конкретных решений. Рабочая группа по технологии подготовила тезисы, содержавшие среди прочего инструкцию по изготовлению коктейлей Молотова.

Глава ведомства федерального канцлера Карл Карстенс с ужасом отмечал, что «индивидуальный террор нарастает», и советовал своему шефу Кизингеру: «Нельзя предпринимать какие-либо реформы в условиях нынешнего террора.

Сперва он должен прекратиться, а потом уже можно будет говорить о реформах». Карло Шмид настаивал на «решительных мерах» против лиц, открыто заявляющих, что «университет – это заповедная территория, где можно отрепетировать гражданскую войну»[272]. Начиная с декабря 1968 года чиновники Министерства внутренних дел характеризуют деятельность ССНС как «недвусмысленно и откровенно антиконституционную»[273].

В конце мая 1969 года ССНС удалось сформировать правление ОНСО (VDS) из своих кандидатов – по-видимому, с целью сделать из него «социалистический боевой союз»[274]. Газета этой организации input была переименована в VDS militant. Руководство ССНС не скрывало своих намерений: «Объединение немецких студенческих обществ просуществует еще полгода. За это время мы попытаемся вытряхнуть из него все средства». Вскоре ОНСО оплатило поездку делегации ССНС в Японию и группы из двадцати человек в Амман. По информации ФСЗК, Кристиан Землер получил приглашение от японского «Международного бюро коммунистической лиги (Фракция Красной Армии)» и собирался принять участие в антиимпериалистических конференциях в Токио и Осаке[275]. Адвокату Хорсту Малеру были перечислены на судебные расходы 25 тыс. марок, которые он позже вернул «из-за сомнений правового характера». В ноябре 1969 года правление ОНСО, сформированное из членов ССНС, ушло в отставку, поскольку не смогло отчитаться перед «руководящей сволочью» из Социал-демократического университетского союза (Sozialdemokratischer Hochschulbund, SHB). Оказавшись перед необходимостью отвечать на вопросы, касавшиеся финансовых махинаций, правление не стало вдаваться в объяснения и покинуло собрание. По данным противников нового руководства ОНСО, находившегося под контролем ССНС, за полгода были допущены «злоупотребления» и, «судя по бухгалтерским и балансовым отчетам […], к настоящему моменту недостача составила по меньшей мере 240 тыс. марок». Уже в первых строках резолюции, вынесенной независимыми студенческими представителями, было сказано, что «уходящее в отставку правление разрушило ОНСО, провалив организационную и финансовую работу, разбазарило документы и имущество, принадлежавшие секретариату Объединения»[276]. 13 ноября 1969 года два человека из ССНС, входивших в правление – Франк Вольфф и Михель Вольф, – продали Федеральному архиву документы ОНСО «за 12 тыс. марок (плюс 2 250 марок на транспортные расходы)»[277].

21 марта 1970 года ССНС прекратил свое существование. В январе 1970-го, после «разграбления» ОНСО, он потерял доступ к деньгам франкфуртского Генерального студенческого комитета, поскольку большинство членов ССНС провалились на выборах в тамошний студенческий парламент. Теперь ССНС стал должником. Так, франкфуртская типография Societät попыталась взыскать с него 72 тыс. марок, требуя возместить ущерб, причиненный во время «пасхальных беспорядков» 1968 года. Иск остался неудовлетворенным, поскольку ответчик в лице ССНС исчез и, как установил суд, «утратил процессуальную дееспособность»[278]. Революционная риторика маскировала обычное банкротство. Что ж, революции всегда сопровождаются перераспределением материальных благ и неизбежной коррупцией. К примеру, средства Рудольфа Аугштайна и фирмы Gruner und Jahr, которые они пожертвовали на кампанию против шпрингеровского концерна, «были так или иначе растрачены частными лицами»[279]. Посвященные знают, что такой же была судьба пожертвований, собранных в ходе некоторых других благотворительных кампаний.

К этому времени ветераны студенческого движения разделились на две группы. Одни решили остаться в проекте «Революция» и создали различные, по большей части доктринерские, коммунистические организации; другие занялись собственной карьерой. Бунтари, объединившись с умеренными реформаторскими силами, стали разрушать традиционные университетские структуры. Одновременно началась масштабная реорганизация университетов сверху. В этих условиях часть оппозиционеров, изначально тяготевших к радикализму, поспешила создать новые союзы и занять там ведущие посты. Один из них, под названием «Социалистическая ячейка ассистентов» (Sozialistische Assistentenzelle, SAZ), был образован 3 декабря 1969 года в Институте Отто Зура (ИОЗ). Вступившие в него аспиранты, доктора и ассистенты констатировали: «Ассистенты занимаются профессиональной деятельностью, они продают свою рабочую силу»; при этом они не упустили отметить, что «в зависимости от института […] тактика борьбы и оценка ситуации могут различаться»[280]. Радикально настроенным студентам отводилась роль «рядовых бойцов». Для успеха общего дела предполагалось совместно продвигать на штатные университетские должности марксистов и реформаторов, соблюдая паритет.

Например, летом 1970 года в ИОЗ при моем активном участии началась кампания по выдвижению марксиста на кафедру Эйнерна[281]. Мы требовали, чтобы эта кафедра стала «мировоззренческой». В конце концов место получил Эльмар Альтфатер. Однако ему была предложена позиция профессора политической дидактики, оплачиваемая не так высоко; более выгодную должность получил проверенный, не имевший особых научных успехов социал-демократ Вернер Скур, который вел себя в ходе изнурительных битв за реформу высшей школы с ангельским терпением. Ушедший к этому времени на пенсию Эрнст Френкель с самого начала оценивал нашу кампанию трезво: «Поднимется адский шум по поводу преемника Эйнерна, все удивятся, когда будет достигнут компромисс, благодаря которому кафедрой станет заведовать милейший Скур, и никто не пикнет, если Альтфатер займет место Гроссера»[282]. Так и вышло.

Вдруг открылось множество штатных должностей. Нередко во вновь созданных университетах можно было, не имея научной степени, получить место доцента, а заведовать кафедрами назначали людей, которые не написали не только ни одной книги, но даже значимой статьи. Их так и называли: «уцененные профессора». Например, в 1970 году юная научная сотрудница (1944 года рождения), довольно поздно обратившаяся к марксизму, на основании своей дипломной работы получила хорошо оплачиваемое место в недавно созданном университете Бремена. Позже, в 1990-е годы, она рассказывала о тогдашних коллективных баталиях, в которых принимала участие: «Наши формы политической борьбы были чудовищно жестоки. Неколебимая уверенность в собственной правоте и самомнение – уже это одно было несносным. […] Например, у нас был коллега, милый, мягкий человек – он, кстати, два года тому назад выбросился из окна, – как же мы все его допекали; он всегда занимал безукоризненную либеральную позицию, даже леволиберальную, но мы его постоянно обличали, потому что он не был марксистом»[283].