Молодежный бунт культивировал любовь к насилию и слепоту по отношению к фактам настоящего и прошлого. Дучке в своем революционном символе веры «Противоречия позднего капитализма» заметил, что после гибели одного из соратников студенты отдали «инициативу врагу» и тем самым пренебрегли «главным правилом, которому мы научились у Мао Цзэдуна, Гевары и Фанона, обдумывая опыт “третьего мира”». Поскольку вначале возмущенным студентам действительно недоставало готовности к насилию, ими в первые недели после 2 июня 1967 года, по мнению Дучке, овладело чувство «беспомощности, они вели себя как евреи и старались рационально оправдать собственную неспособность воззвать к массам»[246].

Как понимать эту метафору, получившую в то время широкое распространение и повторявшуюся в самых разных листовках и речах представителей ССНС? Разве евреи, которых преследовали немцы, погибли из-за того, что забыли своевременно воззвать к массам? К немецким массам? Представьте, что в наши дни бургомистр какого-нибудь бранденбургского городка призвал оказать сопротивление плану строительства мусороперерабатывающего завода или общежития для беженцев, поскольку в противном случае жители «поведут себя как евреи». Неважно, к какой партии принадлежит такой человек, – он уже на следующий день провалится в политическую преисподнюю. А вот Руди Дучке, как и десяткам тысяч его слушателей и читателей, это сравнение не мешало. Может быть, они презирали евреев как раз за отсутствие готовности к насилию?

Том, в котором содержится этот текст Дучке, выпущен издательством Rowohlt в серии rororo-aktuell в мае 1968 года, спустя несколько недель после 11 апреля – дня, когда на автора было совершено покушение. В том же месяце тираж книги достиг 110 000 экземпляров. Что касается истребления европейских евреев, то Дучке смыслил в этом предмете очень мало или не смыслил вовсе; как будет показано ниже, он вообще не желал о нем знать. В этом отношении он был вполне репрезентативным представителем левых радикалов – таких в этом лагере было много. Когда в 1967 году знакомый Рауля Хильберга предложил издательству Rowohlt перевести книгу этого автора об уничтожении европейских евреев (The Destruction of the European Jews), редактор Фриц Й. Раддац, отвечавший за издание сочинений Дучке, ответил: издательство слишком «загружено» актуальным материалом и не планирует «жертвовать другими проектами» ради фундаментального исследования Хильберга[247].

В числе потенциальных «жертв» Хильберга, когда-то бежавшего от нацистов из Вены, могли оказаться бодро штампуемые тома серии rororo-aktuell, как-то: «Эрнесто Че Гевара. Поджигатель или миротворец?», «Мао Цзэдун. Теория партизанской войны, или Стратегия для “третьего мира”», «Габриэль и Даниэль Кон-Бендит. Левый радикализм: насилие как лекарство от старческих болезней коммунизма». Если бы издательство решило содействовать распространению информации о массовых убийствах, совершенных немцами, и напечатать хотя бы одну книгу о немецких воителях за расу, оно, возможно, было бы вынуждено отказаться и от ряда других планируемых публикаций, посвященных критике американской политики вооружения и расовой политики. Как бы то ни было, монументальный труд Хильберга был напечатан на немецком языке лишь в 1982 году маленьким леворадикальным издательством Olle und Wolter. Этой датой отмечено возвращение новых левых на твердую почву исторических фактов.

Издательство Fischer-Taschenbuchverlag лишь в 1990 году включило «Уничтожение евреев Европы» в свой расширившийся со временем план. А в 1967 году каталог этого издательства также блистал другими названиями, например: «Красная книжечка. Речи председателя Мао Цзэдуна». В период до 1977 года общий тираж «Речей» составил 140 000 экземпляров. Аннотация гласила: «Эта книга лежит в основе “пролетарской культурной революции” в Китае; она глубочайшим образом повлияла на политические процессы и на Востоке, и на Западе. “Идеи Мао Цзэдуна – как только ими овладевают широкие народные массы, – становятся неиссякаемой силой, всесокрушающей духовной атомной бомбой” (Линь Бяо)».

Новые левые, словно их обуял бес, делили весь мир на черное и белое. Они были уверены, что нашли архимедову точку опоры для рычага, способного повернуть мировую историю в новое русло. Точно знали, как различить основные и неосновные противоречия, знали, в чем именно заключаются те и другие. Они оставались слепы к гуманному измерению, которое содержит в себе любой компромисс, причем в этом отношении их поддерживали многие либеральные симпатизанты и салонные большевики вроде Раддаца, Энценсбергера и Себастьяна Хафнера. Последний весной 1967 года пропагандировал китайскую культурную революцию, утверждая, что она открывает «новый материк в истории человечества». По его словам, она продолжила с того места, где «в свое время остановился разочарованный русский большевизм». Хафнер восхвалял и Мао, и Гевару, показавших с «потрясающей меткостью» опасности самодовольного состояния, в которое после победы революции впадает новая власть. С таким же восторгом Хафнер встретил в 1968 году трактат Йоханнеса Аньоли и Петера Брюкнера, доказывавший необходимость революционного «преобразования демократии»: это сочинение он назвал «маленьким шедевром»[248]. Эрнст Френкель упрекал носителей подобного умонастроения в заигрывании «с радикализмом кофеен»[249].

Директор Алленсбахского института Элизабет Нелле-Нойман, чью экспертизу политических воззрений студентов мы обсуждали выше, исследовала на своей кафедре публицистики в Майнце вопрос о том, как реагировали на студенческие выступления в связи с визитом шаха и убийством демонстранта Бенно Онезорга ежедневные газеты. Результаты она представила в декабре 1967 года. Бенно Онезорг был застрелен вечером в пятницу после 20 часов, поэтому большинство статей, посвященных событию, вышли в понедельник, 5 июня. 64 % газет сообщали о происшествии в нейтрально-деловом тоне, 28 % использовали политические ярлыки («левый радикал»), а 15 % оценивали студентов с нескрываемым пренебрежением («дебоширы», «хулиганящие недоумки»). Сумма по трем разграничительным критериям дает 107 %, но это объясняется тем, что в одной и той же газете характеристики могли попадать в разные рубрики.

Однозначно дискриминационный тон предпочитали 83 % изданий, принадлежавших концерну Шпрингера. В остальных газетах доля пренебрежительных отзывов составляла лишь 6 %. Число комментариев, возлагавших ответственность за трагический исход берлинской демонстрации 2 июня главным образом на власти и, напротив, винивших в происшедшем студентов, было почти одинаково, с некоторым перевесом последних[250]. О систематической кампании, направленной против протестующих студентов, можно говорить только в Берлине, где более 70 % ежедневных газет печатались издательством Шпрингера. В целом же средства массовой информации реагировали на протесты нейтрально или даже с пониманием.

Идеи ССНС находили отклик далеко за пределами студенческого круга – не столько из-за их конкретного содержания, сколько по причине своей эффектности. По заказу федерального правительства институт Emnid провел в начале 1968 года тайный опрос: «Отношение населения к Дучке». Исследование предусматривало дифференциацию респондентов не по возрастным группам, а по социальной принадлежности и партийным предпочтениям. Выводы: «Требования Дучке находят широкое понимание прежде всего в образованных слоях населения. Это можно утверждать уже о выпускниках средней школы, и тем более – о кончивших гимназию или высшее учебное заведение».

Симпатия к реформаторским идеям распространилась также в студенческих корпорациях (буршеншафтах), включая и самые консервативные «фехтующие организации»[251]. 18 января 1968 года, в годовщину основания империи, распорядитель студенческого праздника – в сорочке с манжетами, в сапогах и при сабле – потребовал введения равного представительства профессоров, ассистентов и студентов в органах университетского самоуправления. Особенно заметны были сторонники СвДП, которая под руководством Вальтера Шееля превратилась из объединения кавалеров рыцарского креста[252] в либеральную реформаторскую партию и избавилась от так называемого гауляйтерского крыла; как правило, свободные демократы считали призывы Дучке к переменам «отчасти оправданными»[253]. Без сомненья, новое общественное большинство, поставившее у власти социал-либеральную коалицию под руководством Вилли Брандта и Вальтера Шееля, которой удалось получить небольшой перевес на выборах осенью 1969 года, сформировалось под влиянием неистового натиска студентов. Большинство либералов увидели в студенческих протестах счастливую возможность попытаться наконец расширить демократию. Принимая во внимание отчеты, подобные упомянутому выше, министр внутренних дел Бенда в конце 1968 года отказался от мысли запретить ССНС. Он опасался, что эта репрессивная мера вызовет «серьезную» критику в обществе и «преимущественно негативную реакцию в студенческой среде»[254].