После 2 июня Дучке публиковал свои воинственные сочинения под псевдонимом, зачитывал их в узком кругу соратников или записывал в личный дневник. Во всех этих текстах фактически можно видеть ответы на убедительную речь, которую вечером 8 июня произнес в переполненной аудитории Макса Каде Свободного университета Рихард Левенталь. Демократия, как и всякая форма правления, говорил Левенталь, имеет несомненные недостатки, но тот, кто верит в возможность совершенного государственного устройства, «непременно придет к диктатуре, к попытке навязать свое представление о совершенстве несовершенным людям».

В подтверждение Левенталь сослался на собственную биографию. В 20-е годы он сам был коммунистическим студенческим лидером, а в нацистской Германии подвергся преследованиям по политическим и расовым мотивам, сражался за свои идеи – кстати, вместе с Флехтхаймом, – в левосоциалистической подпольной группе Neu Beginnen («Новое начало»), порвал с коминтерновской теорией «социал-фашизма» и, наконец, был вынужден бежать в Лондон, куда ему удалось добраться через Прагу и Париж. После войны он, уже в качестве английского журналиста, вернулся в разрушенный родной Берлин и принял участие в политическом и демократическом возрождении страны[199].

8 июня он призвал новых левых не считать себя «сегодняшним революционным авангардом»: «Если студенты начинают ощущать себя элитой нации, добра не жди». Германия «избавилась от претензий на элитарность со стороны правых студентов» совсем не для того, «чтобы дать укорениться таким же претензиям в левых студентах»[200]. Новые левые, замкнутые в узком мире своих идей, получившие после гибели Онезорга еще и мощную эмоциональную подпитку, пропустили мимо ушей этот настойчивый призыв одуматься, транслировавшийся также и по радио, а вслед за тем появившийся в печати. Левенталь подверг трезвой критике политические фантазии, которыми студенты, настроенные все более радикально, оправдывали самочинно присвоенные полномочия. Внезапно распространившееся представление, что «мы живем в атмосфере, напоминающей подъем национал-социализма», или утверждение, будто сегодняшние студенты неотличимы от «тогдашних евреев», он отклонил, назвав их абсурдными[201].

Дучке, присутствовавший в аудитории, вмешался, начал агрессивно протестовать. Ответное возражение Левенталя он внес в дневник в исковерканной форме: «Господин Дучке – вы хотите “Zapograr Bowi”?»[202] На самом деле Левенталь спросил: «Вы хотите Sandbar Bowie [песчаной отмели Боуи]?», намекая, что Дучке может довести дело до «ночи длинных ножей». Под «песчаной отмелью Боуи» подразумевалась история техасского «героя свободы» Джеймса (Джима) Боуи, известная из вестернов. В 1827 году Боуи отбивался от врагов на песчаной отмели в Миссисипи; когда кончились боеприпасы, он перебил противников длинным и острым ножом. Отсюда название «боевого ножа Боуи» – с обоюдоострым лезвием длиной 23,5 см, шириной 4 см и прочной рукоятью.

Ведомство федерального канцлера признало, что гибель Бенно Онезорга произвела «настоящий взрыв в студенческой среде, способствовавший ее солидаризации». В Берлине 33 % всех студентов, в общей сложности 15 000 человек, шли за гробом к пограничному пункту Драйлинден. Солидарно выступили и берлинские студенческие корпорации (буршеншафты)146. Многие, построившись в автоколонну, доехали до Ганновера, где Бенно Онезорг был похоронен. ГДР отказалась от взимания транзитных пошлин. Во Франкфурте-на-Майне 8000 студентов устроили в центре города траурное шествие. 9 июня, после похорон, в Ганновере прошел грандиозный массовый митинг. В этой наэлектризованной обстановке Дучке обратился к скорбящим и протестующим, готовым с минуту на минуту пробудиться для борьбы: «Налицо материальные предпосылки, позволяющие творить нашу историю». Он пропагандировал идею «нового человека», «преодолевающего в борьбе свое индивидуальное и родовое, исторически обусловленное прошлое» и заявил на манер елейных сектантских проповедников: «Библейский эдемский сад – это фантастическое исполнение вековечной мечты человечества. Но еще никогда в истории не была столь велика возможность ее реализовать»[203].

Эсхатологическую сторону своего мировоззрения Дучке во всей красе продемонстрировал в интервью журналу Spiegel и телекомпании ARD. Там он использовал понятие «долгого похода через государственные институты», которое сегодня очень на руку участникам движения-68, поскольку доказывает, что они всегда оставались в (демократических) рамках приличия. В посланиях к узкому кругу соратников Дучке предпочитал мрачную интонацию проповедника ненависти. Он вкрадчиво говорил о «пропаганде посредством выстрелов» и, на манер Эрнста Юнгера, сурово увещал: «Лишь борьба закаляет революционную волю». (Мой дед Вольфганг Али, состоявший в нацистской партии, предпослал своим мемуарам эпиграф из Гёте: «Человеком был я в мире, / Это значит – был борцом!»[204]) Кроме того, Дучке давал понять, что во время похода в землю обетованную препятствия следует сметать с пути и что кровавый последний бой еще предстоит: «Эта революционная война ужасна, но еще ужаснее будут страдания народов, если люди путем вооруженной борьбы не упразднят войну как таковую». Поскольку с незримым и вездесущим врагом не так-то легко сражаться, Дучке назвал точное имя и адрес: «организованный Интернационал угнетения в лице Североамериканских Соединенных Штатов»[205].

В то время подобные фразы наполняли молодых немцев, включая и меня, приятной уверенностью, что они на правильной стороне. Сегодня от них разит фантазиями величайшего фюрера всех времен, его тоталитарных современников и последователей. За ними стоит человек, вращающий глобус и мнящий себя преобразователем мира. Этот человек обещает своим сторонникам, что после нескольких лет борьбы, которая коренным образом изменит их самих и полностью «избавит» человечество от бремени прошлого, они прибудут в страну всеобщего благоденствия.

24 и 25 июня 1967 года Руди Дучке, Урс Мюллер-Плантенберг, Кристиан Землер, Петер Шнайдер, Бернд Рабель, Вольфганг Лефевр и еще несколько человек встретились для обсуждения вопроса «о захвате власти в Западном Берлине». Дучке назвал это совещание «историческим». Оно состоялось в Доме металлиста, находящемся в берлинском квартале Пихельсдорф; присутствовал также молодежный секретарь профсоюза металлистов и член ССНС Лотар Пинкаль. Согласно донесениям Дитриха Штарица, который, состоя в ССНС, одновременно представлял оплачиваемые отчеты в Штази и ФСЗК, участники совещания обсуждали план, исходивший из «отсутствия расположенности» предпринимателей к инвестициям в Западном Берлине. Предполагалось, что набравшее силу студенческое движение может захватить предприятия и стать толчком к стихийным забастовкам, которые «приведут к еще большему росту протестного и мятежного потенциала».

Участники дискуссии, писал Штариц, согласовали следующий порядок действий: «1) усиление политической нестабильности посредством студенческих демонстраций и массовых митингов; 2) налаживание или укрепление контактов с отдельными предприятиями, чтобы в случае студенческих волнений рабочие их поддержали; 3) попытка подтолкнуть эти предприятия к неорганизованным забастовкам, в ходе которых могут стихийно сложиться советы; 4) осторожное продвижение идеи о политической независимости Западного Берлина от ФРГ; 5) объединение всех протестных и политизированных сил в общее массовое движение, которое смогло бы опрокинуть сенат, т. е. теперешнюю политическую власть, и достичь намеченной выше отдаленной цели. По оценкам собравшихся в Пихельсдорфе, срок, необходимый для реализации этого плана, составлял примерно 5—10 лет»[206].