Весной 1970 года прозвучал лозунг: «Разгромить государственный аппарат». Революционная молодежь настойчиво призывала «подпалить зад реакционерам» и нагнать страху на «паразитическую, коррумпированную люмпен-бюрократию»[189]. В цитаделях протестного движения-68, особенно за стенами Западного Берлина, активисты спорили, будет ли «революция» завершена в два года или придется ждать целых пять лет, – на этот счет даже заключались пари. Помню, мы с Нильсом Кадрицке ехали как-то в моем желтом «вольво P 544», и я рассуждал о том, нужны ли будут после нашей победы полицейские.

Уже в начале 1969 года боннское МВД с тревогой констатировало: «Революционное движение идет ва-банк». Мятежную часть студентов уже не интересуют частичные улучшения: она «замышляет всеобъемлющий переворот»[190]. Женщина средних лет, приехавшая в 1971 году из ГДР на похороны невестки, при встрече с кёльнской родней никак не могла уразуметь, на каком свете она оказалась. Ее племянницы и племянники, напитавшиеся «шизофреническими идеями Мао, Ленина, Че Гевары и Фиделя Кастро», ополчились на государство, которое мечтали превратить «в кастровскую Кубу». Вконец растерянная женщина рассказывала: «Молодые люди сыплют напыщенными фразами: они хотят вывернуть общество наизнанку, но при этом сохранить благосостояние, которое им обеспечивали родители»[191].

В ходе цитированной выше беседы, состоявшейся в октябре 1967 года, Энценсбергер, Дучке, Рабель и Землер со свойственной немцам основательностью рисовали картину будущей жизни в освобожденном Западном Берлине. «Большинству бюрократов придется эмигрировать в Западную Германию», – предположил Рабель. Он учитывал и ситуации, когда попытка «антиавторитарного» перевоспитания после захвата власти окажется неудачной: «Если выяснится, что перевоспитание невозможно, как, например, в случае с людьми пожилыми […], таким людям нужно предоставить возможность эмигрировать». Дучке высказался за известную осторожность. Но все были единодушны в том, что «судебная волокита и полиция будут упразднены», а Энценсбергер восторгался планом сделать любую бюрократическую функцию такой, «что ей можно будет обучиться за три недели». Кроме того, четверо исторических мыслителей насмехались над многочисленными пенсионерами «престарелого» Западного Берлина: «Тоска берет, – говорил Рабель, – смотреть, как эти живые трупы сидят на городских скамейках». Оргазмически затуманенным глазам Рабеля городская бюрократия представлялась состоявшей «по большей части из женщин, искалеченных женщин»: «достаточно хотя бы раз посмотреть на этих фрустрированных женщин, чтобы испытать ужас»[192].

Энценсбергер организовал эту беседу для своего журнала Kursbuch, превращенного в своеобразное место для рандеву лидеров новых левых. Журнал довел тиражи до баснословного уровня. В октябре 1967 года Энценсбергер высказал предположение, что после освобождения Западного Берлина, которое в скором будущем осуществят студенческие штурмовые группы, революционеров, среди прочих основных трудностей, ждет следующая неприятность: «Со стороны ФРГ вполне вероятна такая реакция на события: беженцев мы примем, но поставки прекратим». Дучке не видел тут проблемы. Обосновывая свою позицию, он напомнил о призыве к захвату власти, который опубликовал 12 июня того же года, через десять дней после гибели Бенно Онезорга, под псевдонимом Р. С. в газете Oberbaumblatt, напечатанной тиражом по меньшей мере 15 000 экземпляров.

В этой статье он настаивал на «всемирно-исторической актуальности революции» и описывал, как Западный Берлин посредством прямых насильственных действий и акций организованного гражданского неповиновения, игнорирующих господство «бюрократических характерных масок», будет превращен в «независимую “ассоциацию свободных индивидов”». Отношения господства сменятся самоуправлением, для которого не нужны будут чиновники, – их функцию возьмут на себя демократические советы, созданные освобожденными горожанами. «Парламент, партии и исполнительная власть» будут вынуждены «объявить свои каникулы бессрочными». Чтобы добиться желанной свободы, следовало подвергнуть государственные институты «непрерывно возрастающему давлению» и «сотрясти их до основания». Дучке считал эту стратегию весьма перспективной, так как, с одной стороны, положение «позднего капитализма», с его структурными проблемами, столь плачевно, что берлинская модель коммунистических советов сразу же завоюет симпатии и начнет функционировать как «стратегический трансмиссионный ремень, служащий будущему воссоединению Германии», а c другой – оккупационные войска Запада «всерьез поостерегутся» утопить новую систему в крови, превратить Западный Берлин «в Будапешт образца 1956 года, но с обратным знаком».

Говоря о переходном периоде, который продлится вплоть до мировой революции, провозвестник переворота требовал от союзников по НАТО лишь крохотного встречного шажка: «Мы, однако, ожидаем, что они предоставят спецтранспорт, чтобы отправить ненужных политиков и бюрократов в Бонн. В истинно свободном и солидарном обществе понятие политических заключенных теряет смысл»[193]. Спустя несколько месяцев эта декларация Дучке утратила силу: отвечая на вопросы Осипа К. Флехтхайма, специалиста по проблемам мирного сосуществования, он решительно не согласился с тем, что можно «выпускать на свободу фашистов». Флехтхайм, родившийся в 1909 году в украинском городе Николаеве и бежавший позже из национал-социалистической Германии, хорошо знал, что такое погром. Теперь ему пришлось услышать из уст Дучке следующее рассуждение: «массы в их новом, сознательном состоянии» позаботятся о том, «чтобы у контрреволюционеров не было законных способов снова поставить революцию под сомнение»[194]. В то время все, кто не способствовал продвижению революционных идей или, того хуже, активно выступал против них, зачислялись в разряд «фашистов».

Как Дучке представлял себе революционное действие, можно судить по его дневниковым записям от 13 и 14 июня 1967 года: «Демонстрировать и практиковать ответное насилие (отряды самообороны – изучение карате – если пустят в ход дубинки – “коктейли Молотова” и т. д., см. США)». В качестве следующего этапа дестабилизации структур господства – по мнению Дучке, крайне шатких, – он рассматривал военные операции на периферии промышленно развитого мира: «Снова читал Фанона. В наши дни он и Че – и, конечно, Мао – глубже всех понимают практические проблемы массовой борьбы за национальное освобождение в третьем мире». Спустя три дня Дучке, вообще-то негативно относившийся к алкоголю и не куривший, продолжал захлебывающимся тоном, словно пьяный боец на передовой: «Че живет и работает в Боливии, третий фронт учрежден, т. е. в наличии по меньшей мере 200 полностью подготовленных партизан. Это очень много!! У них уже есть ракетное оружие!! Даже Вьетконг получил лишь недавно!»[195]

Франц Фанон родился в 1924 году во французской колонии Мартиника, получил диплом врача в Лионе. Переехал в Алжир, где стал заведующим психиатрическим отделением больницы, а в 1956 году полностью посвятил себя борьбе в рядах Фронта национального освобождения Алжира. Основной труд Фанона – «Проклятьем заклейменные»[196] (1961). В нем он пропагандирует насилие в качестве психофизического средства, возвращающего жертвам колонизации их человеческое достоинство: «Для колонизированных жизнь может возникнуть лишь из разлагающегося трупа колонизатора». Угнетенный, ограбленный и униженный народ только через насилие может обрести «связующий раствор, замешенный на крови и гневе», только так поймет, что «жизнь – это непрестанная борьба». Далее следуют ключевые фразы: «Насилие сплачивает людей и вселяет в них национальное чувство. […] На индивидуальном уровне насилие действует как противоядие. […] Насилие возводит народ на ту высоту, где стоят его вожди»[197]. В 1966 году, когда я еще был школьником, в мюнхенском отделении ССНС мне рекомендовали прочитать две книги, которые я тут же и приобрел: это было сочинение Франца Фанона и пиратское издание опубликованного в 1927 году исследования Вильгельма Райха «Функция оргазма».