Подобные «бортовые журналы», теперь заброшенные, ориентировались на вполне серьезный образец – книгу записей «Коммуны-2» за 1969 год. Участники этой старейшей берлинской коммуны, – включая обаятельного Ян-Карла Распе, в 1970 году переметнувшегося во «Фракцию Красной Армии», – поставили крайне рискованный эксперимент над собой. Едва успев начать совместный анализ своих любовных отношений, разногласий, жизненных историй, травм и желаний, они потерпели неудачу. Последний написанный ими коллективный документ – попытка внести вклад в изучение вопроса: «Существует ли способ, позволяющий буржуазным индивидам преодолеть свое буржуазное происхождение и соответствующее устройство психики в такой степени, чтобы перейти к постоянной практической деятельности?»[123]

Концепция революционного самообразования не требовала централизованного руководства. В этом заключалось ее преимущество, этим объясняется ее действенность. Только так и можно было сколь-нибудь успешно «расшевелить», как тогда выражались, «окаменелые» отношения. Методы разнились в зависимости от местной специфики. Так, в Берлине высоко за спиной у правящего бургомистра Клауса Шютца, пока тот спорил с рассерженными студентами, был поднят хамский плакат: «Нами правят кретины! Вздор молоть, лупить дубинками людей – может ли быть политика глупей?» – но это не имело серьезных последствий. Зато в швабском Биберахе безобидная песенка, исполненная во время одного из мероприятий предвыборной кампании Кизингера, произвела эффект взорвавшейся бомбы. Стишки «Майский жук летит, весна, во Вьетнам пришла война, а у нас тишь да гладь, ХДС, можешь спать» не на шутку встревожили и кандидата, и полицию, и всех жителей городка[124].

Такого рода акции, разнохарактерные, но преследующие общую цель, организовывались неформальным образом и, несмотря на постоянный – противоречивый и проникнутый сексуальным подтекстом – коммуникативный обмен, почти не координировались друг с другом. В чаду событий быстро сменялись действующие лица. «Революционные сознательные группы» (Дучке) охотно принимали новичков. Их объединяла простая идея: мы больше не соблюдаем правила игры – мы ведем свою собственную игру. Контакты поддерживались от случая к случаю, в ходе «пропаганды действием»[125]. Одно время эти объединения метко именовали «летучими» группами (группами «ad hoc»). В дальнейшем их деятельность – сочинение и печатание листовок, расклейка плакатов и рисование лозунгов – трансформировалась в акции иного рода, направленные так или иначе, в зависимости от вкусов собравшихся, на расширение сознания, – совместное курение гашиша, эротические эксперименты, обычное слушание музыки или увлекательные товарищеские беседы по вечерам. Участники не ставили специальных задач, не следовали заранее намеченному плану. Несмотря на хаотичный характер акций, вовлеченные в них молодые люди действовали с уверенностью сомнамбул, как бы по общему плану.

Во время захвата помещения семинара германистики Свободного университета участники акции обсуждали вопрос, какие лозунги следует написать на стенах. Клаус Хартунг заявил, что сначала нужно эти лозунги согласовать и лишь затем можно будет переносить – в брехтовском смысле – «идеи из голов на стены». Противоречие между наслаждением и учебой по самостоятельно составленному плану он попытался преодолеть, указав, что «учебные группы и музыка впредь будут неразрывно связаны друг с другом». Фриц Тойфель поддержал его мысль, сделав акцент на том, что «революция должна доставлять радость»; Ульрих Энценсбергер хотел «обязательно выразить наше недовольство осязаемым образом – например, на стенах». Хартунг, напротив, предложил ввести мораторий на лозунги, поскольку «любое решение будет проявлением сталинизма по отношению к отсутствующим». Все же стены были украшены рекомендациями такого типа: «Студент, не будь доверчив и прост: дергай начальников за буржуазный хвост». Семинар несколько дней носил название Института Розы Люксембург, захватчики стащили из библиотеки целый ряд ценных книг, а ночью, как сокрушенно отмечал директор Петер Вапневски, спали вперемежку на надувных матрасах и в спальных мешках, «устраивались – и женщины, и мужчины, – с революционным удобством, наслаждаясь свободой, какой обучение в университете до сих пор не предполагало»[126].

В свободных объединениях, в анархистских акциях было что-то живое, резко контрастирующее с бездушным, рациональным фасадом тогдашнего немецкого государства. Казалось, они предвосхищают свободные ассоциации независимых индивидов, как их описал, или, лучше сказать, в общих чертах обозначил Маркс, увенчавший ими свою утопическую картину мира, где исчезнут отношения господства. Каждый был волен искать себе место по душе, постоянно его меняя, – среди бунтующих бродяг, подсевших на гашиш, посетителей курсов марксизма, в группах, срывающих публичные мероприятия, на случайных массовых слетах, на концертах, в «специализированных» пивных – наконец, и в обычной, все еще буржуазной жизни. Математики издавали «Красный вектор», филологи-германисты радовались лозунгу: «С размаху по науке хряснем – был голубым цветок, стал красным!»; филологи-романисты писали на транспаранте «Просыпайся, друг-студент, едет красный ассистент!», а на демонстрациях полицейским кричали: «На улице вы короли, а в койке сущие нули!»

Основные политические идеи молодежное движение черпало из теорий ССНС, критикующих капитализм и империализм. Их обобщенный характер позволял «критически усомниться» в чем угодно, не чрезмерно утруждая себя аргументами. Это тоже было приятно. История создания магазина политической литературы «Polibula» в Гёттингене показывает, как просто тогда подходили к делу. На Страстную пятницу 1970 года коллектив основателей сколотил фанерные стеллажи и подготовил магазин к открытию: «критическую теорию положили слева, ревизионизм справа, проблемы классовой борьбы – посередине, а свободную любовь пристроили у кассы. Вдобавок из кассетного магнитофона неслись “Страсти по Матфею”: не все члены коллектива успели распрощаться с высокой буржуазной культурой»[127].

Вскоре акции стали сопровождаться насилием – например, битьем окон. Для этого, разумеется, нужно было перешагивать через пороги терпимости, высоту которых каждый определял сам, находить достаточные побудительные причины и нравственные императивы. О превращении буржуазного индивида в участника борьбы за общее дело можно судить по гамбургской листовке, датируемой февралем 1968 года: «Во Вьетнаме детей каждый день сжигают напалмом, а мы не смеем даже запустить камнем в окна американских учреждений вроде генконсульства США и т. п.!!!»[128] Уличные побоища, кровопролитие, разбитые оконные стекла – все это придало деятельности нового левого сообщества «физическую ощутимость». Руди Дучке назвал происходившее «непрерывным процессом обучения активистов». Так крепли группы самообразования, экспериментировавшие – для утверждения или опровержения чего бы то ни было, – с наркотиком «прямого действия». Не слишком жесткие полицейские преследования лишь сильнее сплачивали эти группы.

1 февраля 1968 года в Большой аудитории берлинского Технического университета состоялись слушания «дела Шпрингера». Мероприятие было предварено показом фильма об изготовлении и применении «коктейлей Молотова»; фильм этот завершался крупным планом высотного здания в Берлине, где размещалось издательство Шпрингера. Позже показ повторили. Докладчик как бы вскользь упомянул, что помимо центрального офиса существует 21 филиал концерна[129]. Претенциозная – как в графическом, так и в литературном отношении, – листовка объявляла о «выпуске облигаций антишпрингеровского займа». О доходности «ценных бумаг» говорилось следующее: «Проценты определяются самими владельцами и могут в любое время дня и ночи быть обналичены посредством совместных действий, направленных против высотки Шпрингера в Берлине и любых филиалов шпрингеровского концерна». В конце автор, придумавший выпуск облигаций и текст в целом, задавал вопрос: «Чего вы ждете? Щепетильность по отношению к врагу равнозначна жестокости по отношению к революции»[130]. Уже на следующую ночь обвинители перешли к делу. Аксель Шпрингер позвонил председателю бундестага Ойгену Герстенмайеру и спросил: «Что мне делать?»; Герстенмайер посоветовал подать заявление о преступлении[131].

В своей книге «Истоки тоталитаризма» Ханна Арендт описывает процесс, в ходе которого от объединений, опирающихся на тоталитарное мировоззрение, откалываются новые и новые мелкие группы, стремящиеся к еще большему радикализму и идеологической чистоте. Она называет эти группы фасадными организациями. Так, НСДАП последовательно произвела СА, СС, СД, вспомогательные войска СС, подразделения «Мертвой головы» и т. д. По такой же схеме движение 1968 года, исповедовавшее общий культ насилия, породило небольшие террористические группки. Вскоре их члены, снискавшие известность на местных леворадикальных сценах, начали повсюду сеять страх и ужас, зверствовать и убивать.

Хотя лишь немногие протестующие примкнули позже к «Фракции Красной Армии» (РАФ), «Движению 2 июня», «Революционным ячейкам» и феминистской организации «Рыжая Зора», можно утверждать, что терроризм был порожден именно мятежом 1968 года. От акции гамбургской группы «Команда “зеленый июнь” – революционные декораторы», уничтожившей сад председателя местного земельного суда ядовитыми химикатами, было не так трудно перейти к массовому насилию, прямо направленному на людей. Трудно отрицать более или менее реальный вклад протестного движения в общее расширение свобод – демократизацию, защиту прав женщин и сексуальных меньшинств, рост экологической сознательности, вообще во все доброе и прекрасное. Сегодня бывшие товарищи по борьбе, напирая на эти заслуги, используют террористические группы типа РАФ или особенно несимпатичных персонажей вроде Андреаса Баадера в качестве козлов отпущения, с помощью которых можно отвлечь внимание от собственных неприглядных слов и поступков. Но история РАФ не так интересна, как совместные первые шаги поколения-68.

В полной мере любовь этого поколения к насилию проявилась после пасхального восстания, последовавшего за покушением на Руди Дучке в Страстную пятницу 11 апреля 1968 года. Волнения начались тем же вечером, и в них ежедневно принимали участие от 5000 до 18 000 молодых людей в 26 городах ФРГ. Во время осады мюнхенского книгоиздательского комплекса, в котором печатался местный выпуск газеты Bild, студент Рюдигер Шрек и фотокорреспондент Клаус Фрингс были убиты брошенными булыжниками. Вопреки противоположным гипотезам следственной комиссии, которую создала внепарламентская оппозиция, практически нет сомнений в том, что камни бросали демонстранты.

Спустя два дня Кизингер назначил встречу с представителями Объединения немецких студенческих обществ (ОНСО; Verband Deutscher Studentenschaften), которых разрешил доставить в Вюртемберг на военном самолете. Он хотел побеседовать и с представителями ССНС – однако поставил условием, чтобы те публично заявили об отказе от актов насилия по отношению к людям и материальным объектам. Лидеры ССНС отвергли это компромиссное предложение[132]. Студенты и их неформальные лидеры, настроенные после гибели Бенно Онезорга еще более радикально, очертя голову бросились в борьбу. Об этом 30 апреля 1968 года рассказал, опираясь на гораздо более пространный отчет ФСЗК, выступивший в бундестаге министр внутренних дел Эрнст Бенда. Вот отрывок его впечатляющей речи, явно далекий от преувеличений[133]: «В Мюнхене акции радикального меньшинства привели к гибели двух человек. До сих пор единственной группой из причастных к акциям, публично признавшей, что разделяет ответственность за эти бессмысленные смерти, стал Либеральный студенческий союз (Liberaler Studentenverband). Вице-председатель ССНС Франк Вольф выразил сожаление в связи с гибелью журналиста Фрингса, но тут же заявил, что теперь не время “распускать нюни”. Господин Малер – как он сам утверждает, адвокат по профессии, – в связи с гибелью Фрингса заметил, что “возможность подобных несчастных случаев принималась в расчет с самого начала”. Отвечая на упреки потрясенных студентов, он сказал: “Мы никого не считали настолько тупым, чтобы объяснять это публично. Садясь за руль автомобиля, я должен учитывать, что может лопнуть шина”».

Руководители ССНС открестились от высказывания Малера. Не называя по имени его автора, пользовавшегося в их среде общим уважением, они заявили, что «настойчиво сравнивать теперешнюю политическую ситуацию, сопряженную с насилием, с опасной зоной уличного движения, – без сомнения, абсурдно»[134]. Критика со стороны Бенды была куда более определенной: «По-моему, скорее уж можно сопоставлять цинизм, с каким гибель от брошенного булыжника уподобляется несчастному случаю на производстве, и поведение человека, садящегося за руль в пьяном виде. У него, конечно, нет специального намерения лишить других людей жизни, но он знает или должен знать, что его поступок может с высокой вероятностью повлечь за собой такие последствия. Согласно действующим у нас правовым нормам, такие действия преступны. Если же совершающий их учитывает заранее, что его поступок может привести к несчастному случаю со смертельным исходом, и все-таки не воздерживается, то в правовом отношении он действует с косвенным умыслом, dolus eventualis, который наказуем так же, как прямой умысел на убийство».

Далее Бенда обрушился на руководителей франкфуртского отделения ССНС, зачитав боевые призывы, распространявшиеся ими 15 апреля: «Формируйте бригады захвата, включая в каждую 12 мужчин: они должны будут выдергивать и избивать особо ретивых полицейских. Поджоги перевернутых автомобилей и бросание “коктейлей Молотова” отныне признаются мерами вынужденной самообороны. С чего бы нам бояться ткнуть полицейскому пальцами в глаза?» Кроме того, министр внутренних дел процитировал франкфуртского функционера ССНС Удо Рихмана, который «после мюнхенских «событий, повлекших человеческие жертвы», не нашел ничего лучшего, как заявить: «Жаль, что во Франкфурте сгорели два супермаркета; я предпочел бы увидеть, как огонь пожирает издательство Societät и американское генконсульство»[135].