Многие члены ССНС – например, Райнер Лангханс, Бернд Рабель, Руди Дучке и Ян-Карл Распе – выросли в ГДР. Тамошний социализм был им знаком и ненавистен. Впрочем, эту ненависть они разделяли с покушавшимся на Дучке Йозефом Бахманом (род. 1944), который тоже был родом из ГДР и напал на свою жертву со словами: «ах ты грязная коммунистическая свинья». Напротив, их западные ровесники и те, кто эмигрировали из ГДР в ФРГ рано, в детстве и юности сталкивались главным образом с наставниками иного типа, к которому принадлежали заместитель министра МВД Вернер Эрнст и начальник полиции Эрих Дуензинг. И тот и другой вид жизненного опыта способствовали наклонности левых украшать заново открытый марксизм, осуждаемый в ФРГ, гирляндами антиавторитаризма и анархо-синдикализма.
Американские хиппи внесли в этот идейный коктейль свой пряный ингредиент. «Твоя и только твоя среда, твоя и только твоя жизнь, товарищеская взаимопомощь, твоя и только твоя область деятельности. Телесные потребности, как бы они ни проявлялись, не будут подавляться…» – мечтал Дучке. В миролюбивых калифорнийских детях цветов и марихуаны Дучке порицал лишь то, что они «упустили из виду вопрос о власти»[108]. Упоение простой, раскрепощенной жизнью в сочетании с волей к власти прекрасно отвечало стереотипам национальной истории, из которых немецкое поколение-68 черпало дополнительные силы. В этом поколении нашли продолжение жизнестроительские идеи немецкого молодежного движения[109], культурный пессимизм, напор экспрессионистско-футуристических акций, а также (право) элитарные традиции немецких студенческих союзов периода Веймарской республики, требовавшие политической активности. Католический философ Хельмут Кун, вернувшийся после войны из американской эмиграции, в начале 1968 года отмечал, что немецкое студенческое движение содержит «мощную примесь» ценностей и идей, «восходящих к позднеромантическим, антидемократическим и антииндивидуалистическим мечтаниям об общности, которые были свойственны XIX веку и вскормили равным образом противников этого движения, фашистов»[110].
В условиях неизменного противостояния советского коммунизма и западного либерального общества достижений привлекательной альтернативой тому и другому оказалась идейная мешанина, соединявшая критику современного мироустройства, коллективистские пристрастия изгнанников из социал-демократического лагеря и личный опыт трансгрессии. От ее приверженцев прежде всего требовалось революционное преодоление собственных буржуазных предрассудков («ломка ложного сознания»). Поскольку такое преодоление могло дать результат лишь «в конкретном действии», одновременно начались протесты против «истеблишмента», против политики стариков. Эти протесты лучше всего выражал лозунг: «Не доверяй никому старше тридцати!» Критический дух времени был следствием не какой-то целостной, оформленной идеологии, а скорее общего «недовольства» (Богом и миром). На удивление расплывчатое понятие протеста, которое в те времена упоминали к месту и не к месту, обнаруживает внутри себя свою противоположность – достигнутую удовлетворенность. Она ведет к наслаждению обывательским единением – к общему котлу коммуны, вокруг которого и должны сплотиться все те, с кем, как выразился Райнер Лангханс, «можно разговаривать на одном языке».
Опираясь на этот фундамент, упоение протестом постепенно набрало силу, проявляясь в предпочтении антибуржуазной, бродячей жизни, а позже – в откровенном вандализме. Этому способствовали и внешние обстоятельства. Студенток и студентов, которые прежде обращались друг к другу на «вы» («фрейлейн Дрейер», «герр Шмидт»), а к профессорам, в их приемные часы, – с упоминанием ученого звания, книксенами и поклонами, на экзамен же являлись в галстуках и в плиссированных юбках, обуял дух весеннего пробуждения от спячки. В 1971 году одна леворадикальная монография все еще сообщала как о чем-то сенсационном: «Студенты начинают обращаться друг к другу на “ты”»[111]. Молодежь наслаждалась новыми формами близости и соответствующими театральными эффектами. Утопический лучший мир, в котором, по Маркузе, будет достигнуто «умиротворенное бытие», забрезжил в настоящем. Со своей стороны Герберт Маркузе, которого 10 июля 1967 года чествовали в аудитории Макса Каде Свободного университета, был готов оказать духовную поддержку студентам: «Даже если мы не видим, что противостояние власти нам помогает, все равно нужно продолжать – да, нужно продолжать, если мы хотим по-человечески трудиться и быть счастливыми, – а в союзе с системой это невозможно»[112].
Сказывался еще и специфически мужской порыв к пляскам на «обезьяньей скале»[113], завешанной плакатами с изображениями Че Гевары и Карла Маркса. Революционное единение и сексуальная революция, достигшие западногерманских университетов одновременно, окрыляли друг друга. Тут обнаружилось диалектическое противоречие, естественным образом подхлестывавшее процесс: в те годы на трех студентов приходилось самое большее по одной студентке[114]. На фотографиях ранних коммун, хэппенингов, конференций делегатов ССНС и массовых мероприятий всегда можно видеть одну и ту же картину: по меньшей мере трое бурно жестикулирующих, пыжащихся бунтарей, окружающих красивую женщину, которая обычно хранит выжидательное молчание. В условиях постоянного сексуального возбуждения журнал konkret всегда был готов предложить что-то на любой вкус. От сухих научных рассуждений «О женском оргазме» до сочной стихотворной продукции Вольфа Бирмана: «В придорожные кусты мы отбежали, / Ее тело на траву я положил…» Последняя строка рифмуется с «пока достало сил»[115].
Ведущий сексолог ССНС Раймут Райхе, отпрыск прусского офицерского рода, сопровождал происходящее маршем научной легитимации: «Фрейд сумел выявить “сильных индивидов” среди тех, кто отклоняется от общепринятых норм, разглядеть в них “энергичных и независимых деятелей или оригинальных мыслителей, бесстрашных освободителей и реформаторов”». По мнению Райхе, именно таким мужчинам с раздутым петушиным гребнем удается избежать неврозов, «потому что они не склоняются перед принятыми в обществе нормами (сексуальной воздержности)». Трах-тарарах! Это революционное преобразование, направленное и на себя, и на других, преследовало довольно нехитрые цели. Бывший председатель ССНС Райхе знал, о чем говорит. В том же выпуске журнала konkret, где он воспевал бесстрашных, телесно одаренных бугаев-освободителей, рекламировалась акция:
«Каждой девушке – противозачаточные таблетки»[116]. Статью Райхе еще не успели набрать, как подоспела отповедь женского совета франкфуртского филиала ССНС: «Не думайте, что мы будем стоять разиня рот! Даже если мы его откроем, из этого у вас ничего не выйдет! Когда мы открываем рот, нам его тут же затыкают: мелкобуржуазными мужскими причиндалами, социалистическим насильственным траханьем, социалистическими детьми, любовью, социалистической заброшенностью в мир, всякой высокопарщиной, ненасытной социалистической похотью…» Заключительная фраза подводила итог предельно коротко и ясно: «Лишите левых кардиналов их буржуазных причиндалов»[117].
Эта характерная для тогдашнего времени смесь революционного пыла и мужской похоти наложила отпечаток на отчет Бернда Рабеля «Секс и воспитание на Кубе». Летом 1968 года автор в обществе примерно сорока немецких единомышленников совершил специальное образовательное путешествие на – воспользуемся заголовком из журнала konkret – «красный остров сахара»,77. В то время как рядовые товарищи обоего пола были вынуждены сажать кофейные кусты и не покидать территорию трудовых лагерей, руководители ССНС Рабель, Райхе и Лефевр на правах официальных гостей государства остановились в отеле. Позже Рабель с восторгом вспоминал, что кубинец удовлетворяет «сексуальное влечение» более «жизнерадостно», чем его товарищи по полу других национальностей. Не осталась без внимания и тема революции. Вскоре наш путешественник вновь очутился «в вихре карнавала», и там к нему обратился с вопросом молодой кубинский рабочий: «У вас в Германии тоже есть горы? Что ж, начинайте тогда освободительную борьбу»[118].
Даже в отчетах о леворадикальных группках, которые подготавливала ФСЗК, грызня их членов и принимаемые ими демонстративные позы, их фанаберия, внутренние расколы и акты усмирения ослушников предстают чем-то вроде козлиных брачных танцев. Вот как в конце 1969 года сотрудники ФСЗК характеризуют положение дел на уровне правления ССНС, а также отношения между местными отделениями: «Удо Кнапп пренебрежительно отзывается о работе» его коллег Клауса Бенкена, Удо Рихмана и Буркхарда Блюма и «хочет требовать их отставки». Это требование «поддерживает Моника (Мона) Штеффен». Бенкен и Блюм струхнули, оставили руководящие посты и обещали заняться «черновой работой».
В то же время лидеры гейдельбергского филиала ССНС Ханс-Герхарт (Йоша) Шмирер и Гюнтер Мангольд потребовали «разгромить» и «отправить в архив» правление союза. Оно, по их мнению, представляло собой «социал-демократический пережиток», воплощение «немощи», – не исключая и самого Кнаппа. Гейдельбержцы требовали «расчистить площадку». По данным ФСЗК, они заняли осторожную позицию на следующем совещании союза, которое состоялось в Оденвальде, и «во время дискуссии вели себя сдержанно»[119]. Начавшийся чуть позже процесс распада леворадикальных организаций на мелкие и совсем крошечные группки подчинялся той же логике. Шмирер стал председателем Коммунистического союза Западной Германии; на новом посту он сохранил привычку изгонять конкурентов-мужчин, обвиняя их в «реформизме»[120].
В сущности, давно назрела необходимость учесть в критическом, научно-материалистическом анализе поведения членов ССНС врожденную склонность любого самца помечать свою территорию. По мере того как регулирующие и сдерживающие условности, богатые тонкими оттенками, сметались с пути, на первый план закономерно выдвигались поведенческие шаблоны, свойственные животным. С преодолением «буржуазности» женский протест сразу же влился в общее протестное движение на правах «новой открытости», и дело пошло веселей.
Недвусмысленные следы происходившего можно найти в протокольных записях, которые сегодня всем противно читать. Отпугивает уже развязный, нарочито доверительный тон. Возьму для примера брошюру «Жизнь в коммуне. Проблема или решение?»; из нее хорошо видно, чем все это обернулось. Брошюра переиздавалась шесть раз издательством Direkt. Вот что в ней можно прочесть о «границах нежности» (дело происходит в одном гамбургском общежитии):
«К.: Ну, разрыв – для меня этого как-то не существует. Если мне кто-то нравится, я хочу с ним переспать. Пока не было возможности переспать с парнями [из общежития], но легко могу это представить.
Г.: Ну а я вот не могу. […] Что мне в тебе, например, нравится, так это что ты, например, сама проявляешь инициативу и можешь меня поощрить, то есть не избегаешь определенных мест, а берешься, например, прямо за брюки и гладишь мой член, сам бы я о таком не думал…, есть такие вещи, ну, которые тоже связаны со страхами и где сам я могу выпутаться, только если действовать напрямую. Это такие вещи, которые просто происходят сами по себе… и у меня бывает иногда еще чувство, что с Клаудией какие-то вещи тоже могут получиться – помимо Карин, – которые раньше как-то не получались».
Получалось все на свете. «Как-то». Включая и достижения в чисто материальной сфере. В данном конкретном случае таким достижением стало открытие чайного клуба. Там встречались шапочно знакомые члены ширящегося левого сообщества, причем обязательно звучал вопрос: «А в политике ты чем сейчас занимаешься?» Автор брошюры, интересующийся проблемами и решениями, тоже не может не спросить: «Что же дальше произойдет с чайной в содержательном плане?» Ответ прост: «Она должна стать центром общения для людей, которые действительно хотят вести полезную деятельность, да. И вся эта деятельность будет связана с альтернативным движением, да»[121].