В августе 1867 года Йозеф использовал поездку Иоганна в Париж, дабы наконец предпринять что-то для улучшения своего здоровья. Это было необходимо, поскольку его состояние ухудшалось. В начале августа он опять потерял сознание. Поэтому он полностью передал капеллу Эдуарду, который выступал в четырех заведениях, и поехал на месяц на курортное лечение в Фуш. Там «настоящий горный воздух» должен был принести ему исцеление. Надежды не оправдались. Уже через два дня после возвращения в Вену у него опять случился глубокий обморок. И снова врачи не смогли ничего констатировать, нежели «нервную горячку».

Во время своего курортного лечения Йозеф серьезно помышлял о выходе из музыкального бизнеса. Он хотел выбрать самочувствие, не хотел никогда больше дирижировать, писать музыку и играть на скрипке. Но все это осталось только намерениями. Как только Йозеф вернулся в Вену, реальность настигла его. Он снова дирижировал и сочинял новые произведения, будто ничего и не случилось. Если раньше его композиции всегда отличались особым лиризмом, то теперь к мелодиям примешивалась нежная тоска, будто это было предвидение быстрого ухода. Ганс Вайгель, однажды услышав Marien-Klänge («Голоса Марии»), Op. 214, и Herbstrosen («Осенние розы»), Op. 232, назвал это Ö-Moll («Эрстед[126]-минор»). О вальсе Sphärenklänge («Звуки сфер»), Op. 235, приуроченном к балу медиков, некий журналист написал, что он напоминает вальс потустороннего мира.

Лето 1868 года принесло Йозефу бесконечное напряжение. Иоганн огласил свое окончательное решение больше не дирижировать капеллой и пожелание посвятить себя написанию оперетт. Таким образом, основная нагрузка легла на Йозефа и Эдуарда. Они круглые сутки дирижировали на «Празднике объединенной защиты» и кроме того выступали в Пратере на монстер-концерте. Там перед более чем 30 000 слушателей состоялся дебют общего сочинения братьев Schützenquadrille («Кадриль защитников»), Op. 250. И все произошло так, как и должно было случиться: Йозеф надорвался. В очередной раз он потерял сознание – и вдруг внезапно почерпнул силы благодаря новым перспективам. Иоганн решил отказаться от должности придворного бального музыкального директора и подал Йозефу надежду, что тот мог бы стать его последователем. И из Павловска пришла весточка, что там опять склонны сделать ставку на Штрауса. Таким образом, он предложил Йозефу и Этти сопровождать его в этом году в Павловск. Целью было ввести Йозефа в «вокзал» и устроить все так, дабы Йозеф получил ангажемент на следующие летние сезоны.

Эти надежды придали Йозефу сил. Он триумфально закончил следующий карнавальный сезон, дирижировал, полный сил и энергии, создал некоторые из своих самых красивых композиций, среди которых были темпераментные Aquarellen («Акварели»), Op. 258, и Mein Leben ist Lieb und Lust («Моя жизнь – это любовь и радость»), Op. 263, посвященный «господам студентам Вены». Во время карнавального ревю он представил еще десять новинок, затем последовала подготовка к поездке в Павловск.

Прибытие в Павловск оказалось для Жана, Этти и Пепи никак не радостным. Предоставленная на этот раз квартира для музыкантов была прямо-таки беднейшая, состояла всего из двух комнат и спальни со скудной меблировкой на первом этаже. Йозеф имел только большой ящик с «тремя планками и крюками» для развешивания одежды, а в качестве стола для умывальника пришлось использовать перевернутый нотный ларь Жана, занавесивши его простыней. В своем первом письме к Линхен от 16 апреля он писал: «Я очень взволнован. Мое положение здесь нелегкое. Мне приходится бороться с предубеждениями, но думаю, что выйду победителем – это моя цель! Когда я не занят, то все мои помыслы направлены лишь к тебе. Я всегда вижу тебя перед собой и чувствую глубокую тоску, что нахожусь так далеко от тебя и что вынужден столь длительное время жить в разлуке с тобой. Эта проверка, которая здесь дана мне, все же утвердит мое положение и даст возможность доказать тебе, что я постоянно тружусь только для тебя и только для тебя и живу. Пожелай мне отваги».

Да, отвага была здесь необходима. Дело в том, что прологом пребывания в Павловске стал прокол, сопровождавшийся немалыми финансовыми убытками. Жан упустил различие между западным и русским календарями и нанял музыкантов на 14 дней раньше необходимого срока. Те, разумеется, настаивали на выплате своего гонорара, и Жану пришлось отдать им 700 рублей. Затем приобретение инструментов, треугольника и барабанных палочек снова влетело в копеечку. Но можно было сообщить и нечто радостное: первоклассный рацион – Этти, как оказалось, умела превосходно готовить.

Дебют 14 мая прошел многообещающе. Жан был восторженно встречен. Пепи, чей выход значился позже, тоже. Из-за аплодисментов ему пришлось многократно кланяться, прежде чем удалось приступить к дирижированию. Но то, что Йозефу и в Павловске будет нездоровиться, никто не мог предположить. Вскоре все чаще возникало сомнение, сможет ли и в самом деле Пепи рассчитывать на желаемый договор на следующие годы. Как раз в то время неуверенности между двумя братьями возникло согласие, которого Пепи прежде, вероятно, так не хватало. Иоганн и Йозеф совместно сочинили и ныне часто исполняемую Pizzicato Polka («Полька пиццикато»)[127].