Свои новейшие композиции Штраус предпочитал представлять публике в рамках больших театрализованных праздников, обычных в эпоху бидермейера. Штраус сам аранжировал инсценированные «изделия», зачастую указанные под определенным девизом, и строго следил, дабы каждая новая «предназначенная надпись» была не упущена и проставлена. Темы избирались фантастические. Назовем только некоторые. «Шперль» изведал «продукцию» вроде Rübezahls Zaubergefide im Festschmuck («Волшебная равнина Репосчета[39] в праздничном убранстве»), Kirchtag[40] im Olymp («Освящение храма на Олимпе») или Fasching zu ebener Erde und im ersten Stock[41] («Масленица в партере и на первом этаже»). В Аугартене произвела фурор роскошная «продукция» Eine Nacht in Venedig («Ночь в Венеции»), по ту сторону Дуная – церковный праздник Бригитты, а в «Золотой груше» – Bankett in Paradies («Банкет в раю»).

Всю эту продукцию объединяло то, что она была аранжирована с большими издержками. Для создания кулисных декораций Штраус частенько приглашал талантливого театрального художника Михаэля Майера. За световой эффект, создаваемый тысячами лампад, обычно отвечал друг Иоганна Штрауса, Карл Хирш, прозванный Лампочка Хирш. Изначально он хотел стать композитором и даже некоторое время брал уроки у Бетховена, но, потерпев неудачу, променял свое призвание на работу бухгалтера. Только для одного из праздников в Фольксгартене, вместе с которым также был приобщен расположенный поблизости Райский сад, Лампочка Хирш велел установить 50 000 китайских фонариков. Счет мыловара за свечи в семь раз превышал жалованье музыкантов.

Великолепными завершениями дней этих роскошных праздников становились фейерверки. Здесь Иоганн Штраус полагался на фантазию и умение искусного мастера потешных огней Антона Штуверта. Тот умел восхитить публику высоко взлетающими в ночное небо транспарантами, цветными ракетами и ярко светящимися воздушными шарами.

Обаяние, которое исходило от Иоганна Штрауса и его сочинений, выразил немецкий писатель, драматург, а позже и директор Бургтеатра Генрих Лаубе: «Весь сад Шперля в Леопольдштадте мерцает тысячами лампад, все залы открыты, Штраус дирижирует танцевальной музыкой… Характерным является начало танца. Мелодия трепетно восходит после переполненной страстью прелюдии. Она звучит трагически, как блаженство, охваченное глубочайшей болью. Венец крепко обнимает свою девушку за плечи, и они чудесно покачиваются в такт. Еще некоторое время слышится пение соловья… пока внезапно не прорывается резкая трель, и, собственно, начинается танец: пары устремляются в штрудель веселья…»

Как только современники начинали писать об Иоганне Штраусе, они попадали в мир волшебства. Читатели газет могли наслаждаться подобными описаниями: композитор легкой, свободной мелодией навевал незабываемый оттенок жизни, или – его вальсы были брызжущими искрами, которые во время восторженных танцев становятся пламенем и его самого, словно паровой локомотив, затягивают в водоворот. Другой журналист сравнивал танцевальный зал, в котором играл Штраус, с цветочным полем, «над которым несется вихрь звуков, склоняющий друг к другу головки цветов, и они блаженно трепещут самыми сокровенными ниточками их души». Рихард Вагнер, напротив, характеризовал «дивного» Штрауса как колдовского скрипача высшего класса, одним уже вступлением к очередному вальсу заставляющего содрогаться демона венского музыкального духа, «подобно Пифии[42] на треножнике».

Блестящие праздники, ликование и восторг публики – всем этим наслаждался Иоганн Штраус. Но этого ему было недостаточно. Иоганн Штраус хотел, чтобы публика всецело и полностью уделяла внимание его музыке. Он рассматривал свои композиции как произведения искусства, для него было неприемлемо, что публика явствует, танцует или удивляется иллюминации фейерверков в то время, когда звучат его мелодии. Он мечтал опробовать свою музыку в чистой концертной форме – наравне с произведениями Россини или Бетховена. И тогда у него возникла новаторская идея: сделать свои вальсы известными далеко за пределами венских пригородов, пронести их в большой далекий мир.