Если Григорий Дмитриевич сам себя «творил» как личность в битвах и походах, имея образцом обожаемого государя, то сын его Борис Григорьевич, можно сказать, с младых лет был «Петра твореньем», одним из первых русских европейцев. Сама система воспитания и образования, которую создал для избранных отпрысков знати первый император, задала однозначный вектор формирования его личности.

В 17 лет Борис именным указом государя был послан в Ревель (Таллин) обучаться в тамошней гимназии иностранным языкам. Затем он был определен в Морскую академию. В краткой автобиографии князь Борис Григорьевич уже на склоне лет напишет: «В начале 1716 года определен гардемарином и служил на кораблях «Архангел Гавриил» и «Девоншир», в команде бывших тогда капитанов Бранта и Наума Синявина на Балтийском море». В том же году Петр I посылает его на голландском корабле сначала в Копенгаген, а затем в Амстердам.

А еще через год император делегирует его во французский флот, по-прежнему гардемарином. Затем Борис обучался в морском училище в Тулоне. Участвовал в боевых операциях на Средиземном море. Побывал у испанских, африканских и итальянских берегов. В 1721 году произведен во Франции во флотские подпоручики. Мы видим, как работает правило, введенное Петром I, – военную и морскую науку будущий государственный муж должен постигать, начиная с нижних чинов.

В 1723 году он приобщается, впрочем, и к высоким дипломатическим делам – французский король делегирует Юсупова в Константинополь в составе посольства. Но уже через год его, наконец, вызывают на родину. Великий Петр скончался, и приказ исходит уже от императрицы Екатерины. Она жалует Бориса придворным званием камер-юнкера и отправляет в составе посольства в Швецию.

После восшествия на престол Анны Иоанновны в 1730 году начинается серьезный карьерный рост. И в этом же году, буквально через сорок дней после смерти отца, князя Григория, была арестована его сестра Прасковья.

Это очень странная, загадочная, темная история. По словам историка Даниила Мордовцева, «судьба Юсуповой представляется тайной, до сих пор неразгаданной; одно ясно, она была жертвой личного на нее неудовольствия императрицы Анны… говорили, что княжна была жертвой семейной интриги, что ее брат Борис ненавидел ее по разным причинам, и чтобы завладеть всеми отцовскими имениями, искусно подготовил ссылку сестры».

Впрочем, прежде чем рассказать эту печальную повесть, необходимо упомянуть о судьбах всех отпрысков князя Григория. Ведь Борис был вовсе не единственным наследником. Но остался в итоге в гордом и весьма прибыльном одиночестве.

У него было два брата – Григорий и Сергей, а также упомянутая уже сестра Прасковья. Сергей скончался еще в 1734 году, Григорий, запутавшийся в долгах, умер, находясь в своем полку, в 1737 году. Он оставил примечательное завещание, в котором предписывал передать супруге, в случае его кончины, причитавшуюся ему часть фамильных земель и недвижимости.

Фрагмент этого документа приводится в повествовании Николая Борисовича Юсупова – младшего. В целом он старается не бросать тень на своих предков. Тем не менее слова, адресованные Григорием брату Борису, весьма красноречивы: «Молю, чтоб жену мою не обидеть, и душу мою на оном свете не заключить, а ежели он жену мою в чем обидит и сему завещательному письму стане прекословить, и я предаюсь с ним на том свете в суд пред Богом».

Удивительно то, что Прасковья, единственная дочь Григория Дмитриевича, пережила всех братьев, включая Бориса. Но что это была за жизнь…

Первым пунктом ее мытарств стал Введенский женский монастырь в Тихвине. Режим ссылки был, впрочем, довольно вольготным. Саму ее в монахини не постригли, кроме того, ей оставили служанку, и она могла общаться не только с насельницами обители. Это Прасковью, впрочем, и погубило.

Не желая мириться со своей судьбой, княжна как-то заявила некоему стряпчему Шпилькину: «Брат мой, князь Борис сущий супостат, от его посягательства сюда я и прислана. Государыня царевна Елизавета Петровна милостива и премилостива и благонравна, и матушка государыня императрица Екатерина Алексеевна была до меня милостива же, а нынешняя императрица до меня не милостива… Она вот в какой монастырь меня сослала, а я вины за собой никакой не знаю. A взял меня брат мой Борис да Остерман, и Остерман меня допрашивал. А я на допросе его не могла вскоре ответствовать, что была в беспамятстве… Ежели бы государыня царевна Елизавета Петровна была императрицей, и она бы в дальний монастырь меня не сослала. О, когда бы то видеть или слышать, что она бы была императрицей!»

Кроме того, она весьма нелестно отозвалась о самом монастыре, обозвав его «шинком», что оскорбило игуменью, до которой дошли эти слова. Режим содержания Юсуповой стал суровее. Прасковья в ответ решилась на авантюру – тайно отправила в Петербург свою служанку с жалобой на притеснения. Узнав об этом, игуменья отправила встречный донос на саму Прасковью.

Ее служанка Анна Юленева была схвачена и подвергнута допросу под пыткой в Тайной канцелярии. Девушка не выдержала и поведала о крамольных речах хозяйки. Немедленно было велено доставить в Петербург и ее, и несчастного стряпчего. После допроса последнего и стали известны недопустимые высказывания в адрес государыни Анны Иоанновны и мечтания Прасковьи о воцарении дочери Петра Елизаветы.

По итогам розыска было вынесено следующее решение: «За злодейственные и непристойные слова, по силе государственных прав, хотя княжна и подлежит смертной казни, но ее императорское величество, милосердуя Юсуповой за службу ее отца, соизволила от смертной казни ее освободить и объявить ей, Юсуповой, что то упускается ей не по силе государственных прав – только из особливой ее императорского величества милости».

Вместо смертной казни велено было «учинить наказанье – бить кошками и постричь ее в монахини, а по пострижении из тайной канцелярии послать княжну под караулом в дальний, крепкий девичий монастырь, который по усмотрению Феофана, арх. новгородского, имеет быть изобретен, и быть оной, Юсуповой, в том монастыре до кончины жизни ее неисходно».

Кошки – это плети с девятью хвостами, каждый из которых заканчивался железным наконечником, а то и крюком. На спине они оставляли рваные раны. А Феофан, которому в приговоре предписывается определить несчастную в монастырь на его усмотрение, – этот тот самый архиепископ Прокопович, идеолог Петра, а теперь ревностный сторонник новой самодержицы. И он определил: княжну, спешно постриженную в монахини под именем Прокла, отправили в Сибирь, в Тобольскую епархию, во Введенский девичий монастырь.

Но она и там не смирилась, а продолжила бунтовать. В ответ на жалобы монастырского начальства из Петербурга пришел приказ заковать ее в ножные кандалы, как матерых каторжников, и держать под охраной.

Прасковья действительно оставалась в монастыре до конца своих дней. Самое в этой истории странное, что в ее судьбе ничего не изменилось и после того, как на престол в 1741 году взошла Елизавета Петровна, на милость которой она так уверенно уповала. Может быть, кому-то было совсем ни к чему, чтобы эта милость была проявлена? Впрочем, это уже область догадок и инсинуаций…

Отметим, впрочем, что брат монахини Проклы, Борис, был весьма успешен при обеих, столь, казалось бы, несхожих и ненавидевших друг друга императрицах.

Между тем, чтобы не просто выжить, но и преуспеть, во времена правления Анны Иоанновны требовались изрядные дипломатические дарования, и они у Бориса Юсупова, несомненно, имелись. Уже в марте 1730 года князь получил грамоту «за собственноручным подписанием императрицы Анны Иоанновны» на пожалованный ему «за верность и ревностное радение чин действительного камергера с рангом действительного генерал-майора». Но это было только начало.

В 1740 году государыня назначает князя Бориса московским губернатором и присваивает чин тайного советника. Учтем, что это был период, который в русской историографии рассматривается как время засилья иностранцев на ключевых постах. И шло это, разумеется, сверху – всесильным фаворитом императрицы был привезенный ею из Курляндии местный дворянин Эрнст Иоганн Бирон, который по воле императрицы превратился в герцога.

Сын фельдмаршала Миниха, Эрнст, так описывал отношения государыни и ее фаворита: «Никогда на свете, чаю, не бывало дружественнейшей четы, приемлющей взаимно в увеселении или скорби совершенное участие, как императрицы с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог являлся с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Буде тот весел, то на лице монархини явное напечатывалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, то из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену. Всех милостей надлежало испрашивать от герцога, и через него одного императрица на оные решалась».

Генерал Манштейн дает самому Бирону такую оценку: «Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий».

Но даже с этим коварным и опасным человеком Юсупов научился ладить. В одном из писем Бирон пишет Борису Григорьевичу: «Государыня не только партикулярно, но и при всем Дворе о достаточных трудах и добрых поступках князя упоминать изволит». Бирон уверяет Юсупова в своей дружбе и подчеркивает, что «не оставит своим участием к его благоугождению».

Но князь не только находил общий язык с влиятельными иноземцами. Более того, ему самому поручалось надзирать за благонадежностью инославных подданных. Например, известно об очень деликатной и весьма характерной для той эпохи повышенной подозрительности миссии губернатора. Императрица велела выяснить, насколько благонадежны проживающие в ее государстве католики. Нет, она не планировала изучать внутренний мир каждого представителя этой конфессии. Ее интересовало подлинно, с ее точки зрения, существенное: кого на церковной службе поминают в первую очередь – ее или императора Священной Римской империи, австрийского монарха?

Разумеется, узнать это надо было скрытно. Санкции бить католического священника хлыстом на дыбе государыня не давала. И Юсупов с блеском справился. Он поручил переводчику Иностранной коллегии Ивану Меркурьеву внедриться в католическую общину и дать ему затем подробный отчет по поводу очередности вознесения молитв.

Агент губернатора исполнил все наилучшим образом. Он начал регулярно посещать службы и через некоторое время втерся в доверие к настоятелю храма. А потом зазвал его к себе на обед, где в непринужденной обстановке все и выведал.

Князь поспешил доложить государыне, что крамолы не обнаружено. И что, хотя священник, согласно канонам, произносит интересующие ее молитвы «тайно», то есть шепотом, но в результате оперативной разработки точно установлено, что первым он поминает папу римского, потом государыню Анну Иоанновну и только потом «Римского Цезаря». Как было не ценить и не награждать такого эффективного и инициативного сотрудника?

Участвовал князь Борис и в разбирательстве дела чрезвычайной государственной важности. В 1737 году он был членом особого генерального суда для рассмотрения поступков и виновности сенатора князя Дмитрия Михайловича Голицына, главного идеолога «затейки верховников» – так презрительно стали именовать попытку ограничить самодержавие при вступлении Анны Иоанновны на престол.

Евгений Анисимов, автор монографии об императрице, так описывает суть дела: «Конечно, вряд ли Анна забыла нанесенную ей верховниками обиду – она только ждала удобного случая для расправы с ними. В 1736 году Анна сумела добраться до Дмитрия Михайловича Голицына, которому исполнилось уже 69 лет. <…> По-видимому, бывший глава верховников вел себя очень осторожно и не давал повода для императрицына гнева. Но в 1736 году в Кабинет министров из Сената поступило дело об имении, право на владение которым оспаривали вдова покойного молдавского господаря Димитрия Кантемира – Настасья и ее пасынок – князь Константин Димитриевич Кантемир, который приходился зятем Д. М. Голицыну».

И вот это, сугубо «хозяйственное», дело было использовано для того, чтобы предъявить старику Голицыну политические обвинения. На одного из дворовых людей Кантемира надавили, и тот принялся писать доносы и на хозяина, и на его тестя. Чтобы привлечь князя Дмитрия к следствию, требовался только повод.

И в декабре 1736 года Голицын был вызван на допрос. Он был настолько болен и слаб, что не мог самостоятельно передвигаться. Однако силы духа ему было не занимать. Он отказался отдавать шпагу прибывшим за ним гренадерам и выбросил ее в окно. Не позволил он им и вынести себя из дома. Это по его приказу проделали его собственные слуги.

Во время следствия он также вел себя дерзко и неуступчиво. Поэтому в приговоре указывалось, что выносится он не только за злоупотребления служебным положением, но и за «противности, коварства и безсовестныя вымышленыя поступки, а наипаче за вышеупомянутые противные и богомерзкие слова».

Князя присудили «казнить смертию». Однако императрица заменила казнь тюрьмой, что, впрочем, ничего принципиально не изменило. В конце января его доставили в Шлиссельбургскую крепость, а уже в апреле он там же скончался.

Так что времена были очень опасные. Только безоговорочная преданность и непричастность к разным «затейкам» давала вельможам надежду не только выжить, но сохранить и приумножить свои богатства. И Борис Юсупов ни в чем компрометирующем в период, когда по доносу можно было запросто лишиться головы, замечен не был.

Тем временем у него на глазах пал древний рода Долгоруких, тех, кто при Петре II чуть не породнился с государем. Утвердившись на престоле, Анна Иоанновна отправила видных представителей рода в Сибирь, в Берёзов, где незадолго перед этим скончался сосланный туда ранее Меншиков.

В 1738 году, на основании доносов на крамольные речи о государыне, которые вел князь Иван уже в ссылке, Долгоруких вывезли в Тобольск, где подвергли допросам с применением дыбы для обеспечения сугубой откровенности.

Показания, данные под пыткой, свидетельствовали о том, что ими было составлено подложное завещание Петра II, в котором он якобы передавал престол своей невесте, так и не ставшей ему женой, – Екатерине Долгорукой. И хотя задуманная интрига так и не осуществилась, участники ее были обречены.

Итогом следствия стал страшный приговор. 8 ноября 1739 года в Новгороде князя Ивана Алексеевича четвертовали, Иван и Сергей Григорьевичи, а с ними Василий Лукич были обезглавлены.

Меньше чем через год покатилась с плахи голова и представителя одного из древнейших родов, сподвижника Петра Великого Артемия Волынского. Его уличили в составлении некоего «прожекта» ограничения самодержавия. Но изначальной причиной следствия был только и исключительно его конфликт с Бироном.

В том же году скончалась и Анна Иоанновна. Императором был провозглашен сын племянницы почившей государыни Анны Леопольдовны, двухмесячный младенец Иоанн Антонович. Но фактическая власть осталась в руках Бирона. Он стал регентом. Однако, понимая, что теперь его положение далеко не так прочно, как прежде, он попытался наладить государственные дела. Французский посланник при петербургском дворе Шетарди пишет в одном из донесений: «Он непрерывно занят тем, что может его сделать угодным народу; последний много терпел от затруднений и медлительности, которыми отличалось ведение здешних дел; для того, чтобы сократить срок делопроизводства, Бирон отправился третьего дня в сенат, оставался там по крайней мере четыре часа и будет туда являться отныне каждый четверг».

Но это его не спасло. Буквально через месяц временщик был свергнут, и власть перешла к родителям императора-младенца Анне Леопольдовне и принцу Антону Брауншвейгскому. Впрочем, и им не удалось удержаться на вершине.

Через год при поддержке гвардии дочь Петра Великого Елизавета отстраняет их от власти. Супруги были отправлены в ссылку в Холмогоры, где впоследствии и скончались. А Иоанн Антонович с детских лет стал узником. Сначала его просто изолировали от родных, а в юношеском возрасте заточили в Шлиссельбургскую крепость. Там, уже в правление Екатерины II, в ходе неудачной попытки освобождения несчастный был убит.

Алексей Константинович Толстой в своей шуточной поэтической «Истории государства Российского» так ярко описывает переход короны от Анны Иоанновны к Елизавете Петровне (Иоанн Антонович из повествования вовсе выпадает):

Это, конечно очень утрированная картина, но смену атмосферы в российском обществе она отражает вполне адекватно. Что же Борис Григорьевич? При новой государыне он только упрочивает свое положение и обретает новые высокие посты и чины.

Он был пожалован в действительные тайные советники. Выше этого чина в петровской Табели о рангах были только действительный тайный советник I класса и канцлер. Из Москвы Борис Григорьевич был переведен в Петербург и назначен президентом Коммерц-коллегии, то есть фактически стал министром торговли Российской империи.

Кроме того, он с 1742 года стал директором Ладожского канала. Проложенный при Петре Великом, канал был в то время крупнейшим в Европе гидротехническим сооружением, к тому же критически важным для снабжения Петербурга. Мысля стратегически, князь Юсупов внес в Сенат предложения о соединении Ладожского канала с Волгой и Окой.

В 1750 году Елизавета Петровна доверяет князю Юсупову новое важное и почетное поприще – назначает его главным директором Сухопутного шляхетского корпуса. Фактически он становится ответственным за воспитание будущей российской элиты.

И судя по отзывам не только современников, но и позднейших исследователей, с блеском справляется с этой задачей. Генерал-майор Висковатов пишет в «Краткой истории кадетского корпуса», изданной в 1832 году:

«Имя сего достойного вельможи заслуживает быть незабвенным в истории первого Кадетского корпуса. Обращая все свое внимание и употребляя все свое время на воспитание вверенного ему юношества, он входил во все подробности корпусного управления: удалил неспособных чиновников, улучшил содержание кадетов, ввел лучший порядок в преподавание наук, приказал при ротах вести списки штрафованных воспитанников, узнавал отличившихся по наукам и поведению. Не было предмета, на который бы он не обращал внимания».

Показательна логика, которой предписал придерживаться при изучении предметов князь. Он настоял, например, что начальные сведения по географии надо преподавать прежде, чем историю. Исходил директор из того, что лучше понимать события могут те, кто ясно представляет себе, где они происходили.

Вспомним бессмертную комедию «Недоросль» Дениса Фонвизина, младшего современника князя. Именно географии там посвящен впечатляющий фрагмент:

«Г-жа Простакова (сыну). Слышишь, друг мой сердечный? Это что за наука?

Митрофан (тихо матери). А я почем знаю.

Г-жа Простакова (тихо Митрофану). Не упрямься, душенька. Теперь-то себя и показать.

Митрофан (тихо матери). Да я не возьму в толк, о чем спрашивают.

Г-жа Простакова (Правдину). Как, батюшка, назвал ты науку-то?

Правдин. География.

Г-жа Простакова (Митрофану). Слышишь, еоргафия.

Митрофан. Да что такое! Господи боже мой! Пристали с ножом к горлу.

Г-жа Простакова (Правдину). И ведомо, батюшка. Да скажи ему, сделай милость, какая это наука-то, он ее и расскажет.

Правдин. Описание земли.

Г-жа Простакова (Стародуму). А к чему бы это служило на первый случай?

Стародум. На первый случай сгодилось бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь.

Г-жа Простакова. Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, – свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего не знает Митрофанушка.

Стародум. О, конечно, сударыня. В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь».

Это, конечно, едкая сатира, и «Митрофанушки» не были такой уж редкостью, но князь Юсупов был убежден, что вверенные его попечению кадеты должны быть людьми разносторонне образованными. Более того, он всячески поощрял их тягу к искусству и даже к театру, который тогда лишь зарождался на русской почве. При его активном одобрении кадеты поставили пьесу их бывшего соученика, а на тот момент «корпусного офицера», одного из первых отечественных драматургов Александра Сумарокова.

Литературовед Григорий Гуковский, анализируя его творчество, так характеризует Кадетский корпус юсуповского периода: «Нужно было добиться превращения российского помещика в “рыцаря” на западный лад. Кроме наук, кадетов обучали не только танцам, но и декламации (в корпусе преподавалось множество наук, и студент мог специализироваться в той или иной области; вообще прохождение курса не было унифицировано). В особенности отчетливо этот салонно-аристократический стиль приобрело корпусное воспитание при Елизавете, когда и в личном составе служащих корпуса произошли последовательные перемены: германское делячески-бюргерское влияние заменилось влиянием французским, которому суждено было сыграть столь большую роль в образовании психики русского дворянского интеллигента. Идеал голландской верфи уступил идеалу Версаля».

И здесь, конечно, немалую роль играло и то, что сам Борис Юсупов свою гардемаринскую юность провел именно во Франции, в галантной атмосфере страны – законодательницы мод того периода. Стремясь воспитать разносторонних личностей, сам он вполне мог служить им образцом.

Еще одно направление его активности, как говорилось в документах елизаветинских времен, – «улучшение выделки русских сукон». Еще будучи президентом Коммерц-коллегии, он внимательно вникал в дела Ряшковской суконной фабрики. Позднее она полностью перешла в его распоряжение. И князь взялся за дело с размахом – производство начало обеспечивать тканями всю русскую армию.

Для улучшения качества шерсти, идущей на производство мундиров, Юсупов закупает голландских овец, а также нанимает опытного в налаживании подобного производства прусского подданного Рейнгольда Бобента. Он ставит перед ним задачу не просто наладить работу на фабрике, но и обучить специально отобранных князем людей, чтобы в дальнейшем уже они могли сами курировать все процессы.

Императрица пожаловала фабрику вместе с приписанным к ней селом и его обитателями в вечное потомственное владение Юсупову. А князь обязался поставлять в армию ежегодно 30 тысяч аршин сукна разных цветов. Так предприимчивость Бориса Григорьевича заметно приумножала богатство рода.

Но помыслы князя распространялись не только на образовательные и торгово-промышленные сферы. Он пытался изменить положение дворянства как сословия. Дело в том, что в те времена оно был воистину служилым. В системе, которую создал Петр I, «закрепощены» были и помещики, а не только крестьяне. С началом войны со шведами все дворянские отпрыски с 17 лет поступали на военную сухопутную либо морскую службу. Так было и с самим Борисом Григорьевичем.

Причем служба была фактически бессрочной. Позднее она сократилась до 25 лет. Но дворяне вовсе не стали свободны, как в той же Франции. Они были государевыми слугами.

Вот как Николай Борисович Юсупов – младший описывает суть предложений, с которыми его прадед обратился к наследнику престола, будущему императору Петру III: «Князь Борис Григорьевич обращал внимание государя наследника престола в особенности на то, что разных утеснений и затруднений дворянство со временем может лишиться своих прав и преимуществ, от чего нельзя ожидать ни спокойствия в жизни, ни пользы для государства. Он представлял со своей стороны, что и не принуждая к вечной службе можно с добрым порядком не только устроить армию и гражданскую часть, но и поправить внутренне правление, расширить города, завести академии, обогатить дома и селения, и все это послужило бы к бессмертной славе государя, пользе отечества, чести дворянства – на поприще военной и гражданской службы».

Конечно, Юсупов не один выходил с подобными инициативами. И несомненно, они сыграли свою роль в том, что, воссев на престол, в своем первом же обращении к Сенату Петр III заявит, что он «из высочайшей своей к верноподданным отеческой милости соизволил дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают, а когда военное время будет, то они все явитися должны на таком основании, как и в Лифляндии с дворянами поступаетца». И велит издать знаменитый Манифест о вольности дворянства.

Это, конечно, был крайне важный, но и весьма неоднозначный документ. С одной стороны, права и свободы, например, в той же Англии постепенно «спускались» сверху – от баронов, добившихся от короля подписания Великой хартии вольности, – на прочие сословия. Да, и Пушкин стал тем, кем стал, во многом потому, что, как сам говорил, был уже из «третьего поколения непоротых дворян». Мы помним, что при Анне Иоанновне пороли не только дворян, но и дворянок, и даже княжён.

С другой стороны, дворяне получили «вольную», а крестьян, наоборот, еще больше закрепостили, и пороть стали еще интенсивнее. Во многом возмущение, усугубленное слухами, что государь освободил всех, да дворяне скрыли правду, а царя свергли и на его место Екатерину поставили, и спровоцировало Пугачевское восстание.

Да и «Митрофанушки» появились только благодаря «вольности дворянства», когда помещики перестают нести ответственность за образование своих отпрысков. Что с высокородными невеждами было бы при Петре Великом – страшно подумать.

Впрочем, сам Борис Григорьевич печальных плодов своей инициативы уже не увидел. Он скончался в марте 1759 года, за две недели до смерти сдав по болезни руководство Корпусом самому наследнику престола – великому князю Петру Федоровичу.

Помимо всех чинов и званий, князь Юсупов, как сам с гордостью заявлял, был «обоих российских орденов кавалер». И их действительно тогда было только два. Орден Святого Александра Невского ему пожаловала Анна Иоанновна, а Елизавета Петровна – Святого Апостола Андрея.

Свои владения и доходы он в 1755 году описывал так: «Деревень за мною ныне имеется в великороссийских городах и уездах 4851 душ, да в Белгородской и Воронежской губерниях черкас 632 двора. Жалованье по силе Ея Императорского Величества указу ноября 11‐го дня 1745 года получаю по рангу генеральскому и с рационами половинное, да по штату Шляхетского кадетского корпуса главного директора 1000 рублей».

Что ж, можно сказать, жизнь удалась. Бывший гардемарин сумел провести свой корабль между опасными рифами. И все же его фигура была неоднозначной. Весьма показательно, что в приложениях к своему двухтомнику «О роде князей Юсуповых» Николай Борисович – младший отстаивает именно его доброе имя. Больше никто из предков в такой защите не нуждался. Что же Борису Григорьевичу вменяли в вину историки того времени? Дадим слово его правнуку-защитнику, ведь эта история особенно интересна тем, что вторая сторона конфликта – русский гений Михаил Ломоносов: «Нельзя без удивления читать нарекание, перешедшее все границы вероятия. Позволили себе говорить, что князь Борис Григорьевич “об руку с Шумахерами помогал давить и притеснять все лучшие силы русского народа”».

И далее Николай Борисович и расшифровывает, и опровергает это обвинение: «Сочинитель статьи по-видимому негодует на князя Бориса Григорьевича за арестование Ломоносова (в 1743 году). Но как бы поступлено было в другое время с молодым адъюнктом Академии, только что произведенным в это звание и уже оскорбляющим дерзостию и буйными поступками почти всех профессоров и даже иных угрожанием побоями. Девять профессоров свидетельствуют перед следственною комиссией его своеволие и невоздержанность, другие лица подтверждают донесение; но мало этого: призванный на троекратный вызов в следственную, Высочайше утвержденную Комиссию, он упорствует дать ответ, смеется в глаза следователю, который за несколько лет уже был правителем Московской губернии, а в то время одним из самых почетных государственных сановников, и по званию, и по заслугам.

Какой бы следователь мог оставить без взыскания подобные поступки? И в распоряжении князя Бориса Григорьевича не очевидны ли его благоразумие и снисходительность при всем его полновластии? Сколько надобно было иметь твердости и великодушия, чтобы перенести дерзость молодого адъюнкта, тогда еще весьма далекого от заслуженной своей знаменитости. Но дозволил ли себе князь отвечать с пылкостью на его оскорбления? Настаивал ли на необходимости строгого наказания? Ничего подобного. Напротив того, из самого снисхождения к молодому человеку, князь заботился только отнять у него возможность впасть в больший проступок и подвергнуться большему взысканию: приказал его арестовать.

Но этот самый арест очевидно клонился к уменьшению строгости неизбежного взыскания, к вменению в наказание, и в докладе следственной Комиссии Императрице князь, приведя по обязанности существующие законы, не усомнился однако же предоставить жребий молодого человека милосердию государыни, и Ломоносов, чего может быть не было бы в другое время, был прощен “ради довольного его обучения”, как сказано в Указе».

Помимо всей приведенной аргументации, Николай Борисович счел серьезным аргументом в защиту предка и следующие обстоятельства: «Сам Ломоносов впоследствии, свидетельствуя глубокое уважение к князю Борису Григорьевичу, подносил ему свои произведения наравне со своими покровителями, и обязан был князю же Борису Григорьевичу, что трагедия его “Тамира и Селим” в 1751 году представлена была кадетами начальствуемого князем Юсуповым Корпуса, во дворце императрицы».