Тем летом Уэс снял дом севернее Юрики у возрожденного алкоголика, которого все звали Кок. Уэс позвонил мне и сказал бросить все и переехать к нему. Он сказал, что сейчас в завязке. Знала я эти завязки. Но он никогда не понимал слова «нет». Он перезвонил и сказал: Эдна, там из окна видно океан; в воздухе пахнет солью. Я прислушалась: язык вроде бы не заплетался. Я подумаю, ответила я. И стала думать. Через неделю он перезвонил и спросил: Ты приедешь? Я ответила, что все еще думаю. Мы все начнем сначала, сказал он. Если я приеду, сказала я, ты должен кое-что для меня сделать. Только скажи что, сказал Уэс. Пожалуйста, сказала я, стань тем Уэсом, которого я знала. Прежним Уэсом. Уэсом, за которого я выходила замуж. Уэс заплакал, и я решила, что это хороший знак. И поэтому сказала: Ладно, приеду.

Уэс бросил свою подругу, или она его бросила – не знаю, не выясняла. Когда я решилась поехать к Уэсу, мне пришлось расстаться с другом. Друг сказал: Ты совершаешь ошибку. Он сказал: Не поступай со мной так. Как же мы с тобой? – спросил он. Я должна так поступить – ради Уэса, сказала я. Он старается не сорваться. Ты же сам знаешь, что это такое. Знаю, ответил друг, но не хочу, чтобы ты уезжала. Я еду на лето, сказала я. А потом посмотрим. Я вернусь, сказала я. А как же я? – спросил он. А ради меня что? Не возвращайся, сказал он.

В то лето мы пили кофе, газировку и всевозможные соки. Целое лето мы пили только такое. Я вдруг поняла, что не хочу, чтобы лето кончалось. У меня не было иллюзий, но, прожив с Уэсом в доме Кока месяц, я снова надела обручальное кольцо. Я не носила кольцо два года. С той ночи, когда Уэс напился и выкинул свое кольцо в персиковый сад.

У Уэса было немного денег, так что я могла не работать. А Кок, как выяснилось, сдавал нам дом практически даром. Телефона у нас не было. Мы платили за газ и за свет, еду покупали в «Сейфуэе». Однажды в воскресенье Уэс отправился купить разбрызгиватель, а вернулся с подарком для меня. Он принес букетик маргариток и соломенную шляпу. Вечером во вторник мы ходили в кино. В остальные вечера Уэс ходил на собрания своих, как он выражался, «товарищей по ни-ни». Кок заезжал за ним на машине, потом привозил обратно. Иногда Уэс и я ловили форель в какой-нибудь пресноводной лагуне неподалеку. Ловили мы с берега и за целый день вылавливали лишь несколько рыбешек. Они выйдут отлично, говорила я, пожарю их на ужин. Иногда я снимала шляпу и засыпала на одеяле рядом с моей удочкой. Перед тем как уснуть, я видела над собой облака, плывущие к центральной долине. Ночью Уэс обнимал меня и спрашивал, по-прежнему ли я его девочка.

От детей наших ничего не было. Черил жила с какими-то людьми на ферме в Орегоне. Она ходила за козами и продавала молоко. Разводила пчел и запасала кадки меда. Она жила своей жизнью, и я ее не осуждала. Ей было совершенно все равно, что делают ее отец и мать, лишь бы мы ее в это не втягивали. Бобби косил сено в штате Вашингтон. После сенокоса он собирался наняться на сбор яблок. Он жил с подругой и откладывал деньги. Я писала ему письма и подписывалась «С вечной любовью».

Как-то днем Уэс полол во дворе, когда к дому подъехал Кок. Я возилась у раковины. Я подняла голову и увидела, как большая машина Кока тормозит перед домом. Мне было видно машину, подъездную дорогу и шоссе, а за шоссе – дюны и океан. Над водой нависали облака. Кок вылез из машины и подтянул штаны. Я поняла, что приехал он не просто так. Уэс перестал полоть и выпрямился. На нем были перчатки и брезентовая панама. Он снял панаму и вытер лоб голым запястьем. Кок шагнул вперед и обнял Уэса за плечи. Уэс стащил одну перчатку. Я подошла к двери. И услышала, как Кок говорит Уэсу, что ему один Бог знает как жалко, но он вынужден попросить нас съехать в конце месяца. Уэс стянул вторую перчатку. Почему, Кок? Кок сказал, что его дочери, Линде, которую Уэс еще со своих пьяных времен звал Жирная Линда, нужно место, где жить, и наш дом – то самое место и есть. Кок рассказал Уэсу, что муж Линды несколько недель назад сел в свою рыбацкую лодку и с тех пор запропал. Она же моя кровинка, сказал Кок Уэсу. Она потеряла мужа. Потеряла отца своего ребенка. Я могу ей помочь. Я рад, что у меня есть чем ей помочь. Прости, Уэс, но вам придется подыскать себе другой дом. И Кок снова потрепал Уэса за плечо, подтянул штаны, сел в свою большую машину и уехал.

Уэс вошел в дом. Он бросил панаму и перчатки на ковер и упал в кресло. Кресло Кока, подумала я. Да и ковер – тоже Кока. Уэс был бледен. Я налила две чашки кофе и одну дала ему.

Все в порядке, сказала я. Уэс, не переживай. Я села со своей чашкой на диван Кока.

Вместо нас тут будет жить Жирная Линда, сказал Уэс. Он держал чашку на весу, но так и не отпил из нее.

Уэс, не заводись, сказала я.

Ее мужик объявится в Кетчикане, сказал Уэс. Он просто от них смылся. И кто его осудит? – сказал Уэс. Уэс сказал, что он бы тоже лучше утонул со своей лодкой, чем жить всю жизнь с Жирной Линдой и ее ребенком. И Уэс поставил чашку на ковер, рядом с перчатками. До этой минуты это был счастливый дом, сказал он.

Мы найдем другой дом, сказала я.

Такого не найдем, сказал Уэс. И все равно – как раньше, уже не будет. Этот дом стал для нас хорошим домом. У этого дома уже есть хорошая память. А теперь сюда въедут Жирная Линда и ее ребенок, сказал Уэс. Он взял с ковра чашку и отпил.

Это дом Кока, сказала я. Пусть он делает то, что должен.

Знаю, ответил Уэс. Но я-то не обязан этому радоваться.

Вид у Уэса был нехороший. Я этот вид прекрасно знала. Уэс то и дело облизывал губы. То и дело расправлял рубашку под поясом. Он встал с кресла и подошел к окну. Он стоял, глядя на океан и на сгущавшиеся тучи. Он поглаживал подбородок, словно о чем-то размышляя. Он и в самом деле размышлял.

Успокойся, Уэс, сказала я.

Она хочет, чтобы я успокоился, сказал Уэс. Он так и стоял у окна.

Но вдруг он перешел через комнату и сел рядом со мной на диван. Он положил ногу на ногу и принялся теребить пуговицы у себя на рубашке. Я взяла его руку. Я заговорила. Я говорила об этом лете. Но вдруг поняла, что говорю так, словно оно было давным-давно. Может быть, много лет назад. Главное, словно оно уже окончательно завершилось. И тогда я заговорила о детях. Уэс сказал, как ему хотелось бы прожить все заново и на этот раз ничего не испортить.

Они тебя любят, сказала я.

Нет, сказал он.

Когда-нибудь, сказала я, они всё поймут.

Может быть, сказал Уэс. Но тогда это будет уже не важно.

Этого ты знать не можешь, сказала я.

Кое-что я знаю, сказал Уэс и посмотрел мне в глаза. Знаю, я рад, что ты сюда приехала. Никогда этого не забуду, сказал Уэс.

Я тоже рада, сказала я. Рада, что ты нашел этот дом.

Уэс хмыкнул. Потом рассмеялся. Мы оба рассмеялись.

Этот мне Кок, сказал Уэс и покачал головой. Забил нам гол, сукин сын. Но я рад, что ты поносила свое кольцо. Рад, что мы с тобой вместе прожили это лето, сказал Уэс.

И тогда я сказала: Представь, просто представь, что раньше ничего не было. Представь, что все впервые. Просто представь. Представить не больно. Ничего того не было. Понимаешь, о чем я? И тогда как? – сказала я.

Уэс поднял на меня глаза. Тогда мы, наверно, были бы не собой, если бы все было вот так, сказал он. Кем-то, кто не мы. Я уже разучился такое представлять. Мы родились такими, какие есть. Ты сама разве не видишь?

Я сказала, что отказалась от хороших отношений и проехала шестьсот миль не для таких разговоров.

Прости, но я не могу говорить, будто я другой, сказал он. Я не другой. Будь я другим, я бы точно здесь не оказался. Будь я другим, я бы не был я. Но я – это я. Разве ты не видишь?

Уэс, все хорошо, сказала я. Приложила его руку к моей щеке. И тут я вдруг вспомнила, каким он был, когда ему было девятнадцать, как он бежал через то поле к трактору, на котором сидел его отец и, приставив руку козырьком, глядел, как к нему бежит Уэс. Мы тогда только приехали из Калифорнии. Я вылезла из машины с Черил и Бобби и сказала им: «Вон там дедушка». Но они были еще совсем несмышленые.

Уэс сидел рядом со мной, поглаживая подбородок, словно стараясь придумать, что делать дальше. Отец Уэса умер, наши дети выросли. Я посмотрела на Уэса и потом оглядела комнату Кока, вещи Кока и подумала: Надо прямо сейчас хоть что-нибудь сделать.

Дорогой, сказала я. Уэс, послушай.

Чего ты хочешь? – спросил он. Но больше не сказал ничего. Он словно на что-то решился. Но, решившись, уже не спешил. Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на коленях и закрыл глаза. Он больше ничего не говорил. Это было уже не нужно.

Я произнесла про себя его имя. Оно произносилось легко, и когда-то я произносила его часто, очень часто. И произнесла еще раз – теперь уже вслух. Уэс, сказала я.

Он открыл глаза. Но на меня не посмотрел. Он просто сидел на диване и смотрел в окно. Жирная Линда, сказал он. Но я знала, что речь не о ней. Она была ничто. Просто имя. Уэс встал и задернул шторы, и океан исчез. Я пошла на кухню готовить ужин. У нас в холодильнике еще оставалась рыба. Вечером мы приведем все в порядок, подумала я, и на этом все кончится.