Этот мой друг с работы, Бад, пригласил нас с Фрэн к себе в гости. С его женой я знаком не был, а он не был знаком с Фрэн. Одинаково получалось. А мы-то с Бадом дружили. Еще я знал, что у Бада мелкий ребенок. Ребенку было, наверное, месяцев восемь, когда Бад нас пригласил. И куда улетели эти восемь месяцев? Куда, блин, вообще уходит время? Я прекрасно помню тот день, когда Бад явился на работу с коробкой сигар. И раздавал их всем в кафетерии. Сигары были неважнецкие, марки «Датч мастерз»[13]. Зато на каждой была красная наклейка и обертка с надписью: «У НАС МАЛЬЧИК!» Я сигары не курю, но одну все равно взял.

– Возьми парочку, – сказал Бад и тряхнул коробку. – Я тоже не люблю сигар. Это она придумала.

Он имел в виду свою жену. Оллу.

Мы с женой Бада никогда не виделись, хотя один раз я говорил с ней по телефону. Дело было в субботу, в середине дня, и я не знал, чем заняться. Вот и позвонил Баду спросить, не хочет ли он чем-нибудь заняться вместе. Трубку сняла женщина, она сказала: «Алло?» Меня заклинило, я не мог вспомнить, как ее зовут. Жена Бада. Бад тысячу раз называл при мне ее имя. Но оно влетало в одно ухо и вылетало в другое. «Алло!» – повторила женщина. На заднем плане работал телевизор. Потом женщина спросила: «Кто это?» На заднем плане закричал ребенок. «Бад!» – позвала женщина. «Что?» – сказал Бад на заднем плане. А я все не мог вспомнить ее имя. И просто повесил трубку. Когда мы увиделись с Бадом на работе, черта с два я признался ему, что звонил. Зато я так повернул разговор, чтобы он упомянул ее имя. «Олла», – сказал он. «Олла», – сказал я себе. Олла.

– Все будет по-простому, – сказал Бад. Мы сидели в кафетерии и пили кофе. – Только нас четверо. Ты с твоей и мы с Оллой. Без выпендрежа. Приезжайте часам к семи. В шесть она кормит. Потом уложит ребенка, и мы спокойно поужинаем. Найти нас не так-то просто. Вот карта.

Он протянул мне листок бумаги, где были нарисованы все крупные и мелкие дороги, проселки и все такое, и стрелки с указаниями сторон горизонта. Местоположение дома было отмечено большим крестом.

– Мы с удовольствием, – сказал я.

Но Фрэн не очень обрадовалась.

Вечером, у телевизора, я спросил, стоит ли нам взять что-нибудь с собой к Баду.

– Например, что? – осведомилась Фрэн. – Он просил что-нибудь привезти? Мне-то откуда знать? Понятия не имею.

Она пожала плечами и этак на меня посмотрела. Она и раньше слышала от меня про Бада. Но знакома с ним не была и не очень-то рвалась знакомиться.

– Можем взять бутылку вина, – сказала она. – Как знаешь. Наверное, стоит взять бутылку вина.

Она покачала головой. Длинные волосы разлетелись по плечам. «Зачем нам кто-то еще? – казалось, говорила она. – Нам и вдвоем хорошо».

– Иди ко мне, – позвал я.

Она придвинулась поближе, чтобы я мог обнять ее. Фрэн – как большой высокий стакан с водой. И у нее такие светлые волосы, которые скрывают спину. Я взял прядку и понюхал. Запустил руку ей в волосы. Фрэн не вывернулась. Я ткнулся лицом в ее волосы, прижал ее к себе.

Иногда, когда волосы ей мешают, она собирает их и перебрасывает через плечо. Они ее злят.

– Чертова волосня, – говорит она. – Одна с ней морока.

Фрэн работает на сыроварне и на работе волосы подбирает. Каждый вечер ей приходится их мыть и долго расчесывать, пока мы сидим у телевизора. Время от времени она грозится, что отрежет их. Но я думаю, что это вряд ли. Она знает, как они мне нравятся. Знает, как я над ними трясусь. Я ей часто говорю, что из-за волос в нее и влюбился. Говорю, что, если она их отрежет, я могу ее разлюбить. Иногда я называю ее «шведкой». Она могла бы сойти за шведку. Эти наши вечера вдвоем, когда она расчесывала волосы и мы вместе вслух загадывали желания. Что у нас будет новая машина, такое вот было желание. Что мы сможем на пару недель съездить в Канаду. Чего мы никогда не загадывали – чтобы у нас появились дети. Детей у нас не было, потому что мы не хотели детей. Может, когда-нибудь потом, говорили мы друг дружке. Но тогда с этим не спешили. Считали, что нам некуда спешить. Иногда по вечерам мы ходили в кино. Чаще проводили вечера дома у телевизора. Бывало, что Фрэн что-нибудь для меня пекла, и потом мы все съедали в один присест.

– Может, они не пьют вина, – сказал я.

– Все равно давай возьмем вина, – настаивала Фрэн. – Если они не пьют, сами выпьем.

– Белого или красного? – спросил я.

– Возьмем чего-нибудь сладкого, – продолжала она, будто не слыша. – Хотя мне, в принципе, вообще без разницы. Это твоя затея. И давай не раздувай ее бог знает во что, а то я вообще не пойду. Могу испечь кофейный рулет с малиной. Или кексы.

– У них будет какой-нибудь десерт, – сказал я. – Кто ж зовет друзей на ужин, не позаботившись о десерте.

– Подадут какой-нибудь рисовый пудинг. Или желе из пакетиков. Что-нибудь такое, чего мы не едим. Я ж его жену в глаза не видела. Откуда нам знать, что она приготовит? Вдруг желе из пакетиков?

Фрэн потрясла головой. Я передернул плечами. Но вообще-то, она была права.

– Эти сигары, которые он тебе подарил сто лет назад. Возьми их, – предложила она. – Тогда, как поедим, вы с ним пойдете в гостиную курить сигары и пить портвейн, или что там пьют те, кого в кино показывают.

– Ладно, поедем так, – согласился я.

– Давай возьмем буханку моего хлеба, – сказала Фрэн.

Бад и Олла жили милях в двадцати от города. Мы уж три года как сюда перебрались, но ведь ни разу, черт побери, ни Фрэн, ни я не высунулись за город. Здорово было ехать по извилистым проселкам. Спускался вечер, тихий и теплый, вокруг были поля, железные изгороди, коровы медленно шагали к старым коровникам. Мы видели на заборах дроздов с красными метинами на крыльях, а еще голубей, которые кружили над амбарами. Были там сады и прочая зелень, цвели полевые цветы, в стороне от дороги стояли всякие домишки.

– Вот бы и нам пожить в таком месте, – сказал я.

Я это сказал не всерьез, так, еще одно ничего не значащее желание. Фрэн не ответила. Она изучала Бадову карту. Мы добрались до обозначенного на карте перекрестка. Повернули, как и было велено, направо и проехали в точности три и три десятых мили. Слева от дороги я увидел кукурузное поле, почтовый ящик и посыпанную гравием подъездную дорожку. В конец дорожки, за деревьями, стоял дом с верандочкой. На доме труба. Конечно, по летнему делу, никакого дыма из нее не шло. Но мне все равно картинка понравилась, и я сказал об этом Фрэн.

– Глушь страшная, – отозвалась она.

Я свернул на подъездную дорожку. С обеих сторон стеной стояла кукуруза. Она вымахала выше машины. Я слышал, как хрустит под колесами гравий. Ближе к дому мы увидели садик, а в нем ползучие стебли, с которых свисали зеленые штуковины размером с бейсбольный мяч.

– Это что такое? – удивился я.

– Мне почем знать? – огрызнулась Фрэн. – Может, кабачки, а вообще понятия не имею.

– Слушай, Фрэн, – сказал я, – не заводись.

Она не ответила. Поджала нижнюю губу, потом отпустила. Ближе к дому выключила радио.

Перед домом стояли детские качели, на верандочке валялись игрушки. Я подъехал к дверям и заглушил двигатель. И тут мы услышали этот противный звук. Понятное дело, в доме был ребенок, но вряд ли ребенок мог кричать так громко.

– Что это? – спросила Фрэн.

И тут какая-то птица, здоровенная, размером с грифа, тяжело снялась с дерева и плюхнулась прямо перед машиной. Встряхнулась. Выгнула длинную шею в нашу сторону, подняла голову и уставилась на нас.

– Блин горелый, – вырвалось у меня.

Я сидел, уцепившись за руль, и таращился на эту животину.

– Ничего себе! – сказала Фрэн. – Никогда живого не видела.

Мы, понятное дело, оба сообразили, что это павлин, но вслух его так не назвали. Сидели и смотрели. Птица повертела головой и снова издала тот же резкий звук. Встопорщив перья, она стала чуть не в два раза больше, чем поначалу.

– Блин горелый, – повторил я.

Мы всё сидели как сидели, на переднем сиденье.

Птица подобралась поближе. Потом наклонила голову вбок и надулась. Яркий и злобный глаз все таращился на нас. Птица задрала хвост, он был как огромный веер, который то раскрывался, то закрывался. Хвост сиял всеми цветами радуги.

– Боже мой, – прошептала Фрэн. И передвинула руку мне на колено.

– Блин горелый, – повторил я. Больше тут сказать было нечего.

Птица опять издала все тот же странный, похожий на плач крик: «Май-о-о, май-о-о!» Если б я такое услышал ночью и первый раз в жизни, решил бы, что кто-то умирает или что поблизости что-то странное и страшное.

Входная дверь открылась, и на веранду вышел Бад. Он застегивал рубашку. Волосы у него были мокрые. Похоже, он только что вылез из душа.

– Заткнись ты, Джоуи! – прикрикнул он на павлина. Потом хлопнул в ладоши, и птица немного попятилась. – Хватит уже. Вот так-то, заткнись. Заткнись, скотина паршивая!

Бад спустился по ступенькам. По дороге к машине заправил рубашку в штаны. Одет он был так, как одевался на работе, – в джинсы и холщовую рубаху. Я же напялил летние брюки и тенниску. Выходные туфли. Бад был по-простому, и мне стало неуютно в парадных шмотках.

– Молодцы, что выбрались к нам, – сказал Бад, подходя к машине. – Давайте входите.

– Бад, привет, – сказал я.

Мы с Фрэн вылезли из машины. Павлин немножко отошел и стоял, наклоняя свою противную башку то в одну, то в другую сторону. Мы старались не подходить к нему слишком близко.

– Как, без труда нас нашли? – спросил у меня Бад. Он не смотрел на Фрэн. Ждал, когда я их познакомлю.

– Карту ты нам дал толковую, – сказал я. – Да, Бад, это Фрэн. Фрэн, Бад. Она о тебе наслышана.

Бад рассмеялся и протянул ей руку. Фрэн была его выше. Баду пришлось смотреть на нее снизу вверх.

– Он о тебе часто говорит, – сказала Фрэн. Отняла у него руку. – Бад то, Бад сё. Если о ком с работы и поминает, так только о тебе. Я тебя будто уже давно знаю.

Она не выпускала из виду павлина. Тот подобрался ближе к веранде.

– Так мы ж с ним друзья, – ответил Бад. – Еще б ему обо мне не говорить.

Бад сказал это, а потом ухмыльнулся и ткнул меня кулаком.

Фрэн так и держала свой каравай. Просто не знала, что с ним делать. Протянула Баду.

– Вот, мы вам привезли.

Бад взял каравай. Повертел так и сяк, осмотрел, будто впервые в жизни видел буханку хлеба.

– Вот спасибо, – сказал он. Поднес каравай к лицу и понюхал.

– Фрэн сама пекла, – сказал я Баду.

Бад кивнул. Потом сказал:

– Пошли в дом, познакомлю вас с женой и матерью.

Он, ясное дело, имел в виду Оллу. Какая тут еще могла быть мать, кроме нее. Бад мне говорил, что его мамаша давно померла, а папаша отвалил, когда Бад был еще парнишкой.

Павлин заскакал перед нами, а когда Бад открыл дверь, взгромоздился на крыльцо. Попытался проскочить в дом.

– Ой, – сказала Фрэн, когда павлин толкнул ее в ногу.

– Джоуи, дрянь ты такая, – сказал Бад.

Он врезал птице по башке. Павлин отскочил и встряхнулся. Перья у него в хвосте погромыхивали, когда он встряхивался. Бад сделал вид, что хочет его пнуть, и павлин отодвинулся еще подальше. Тогда Бад открыл для нас дверь.

– Она запускает эту паскудную зверюгу в дом. Скоро он, блин, захочет есть за столом и спать, блин, в кровати.

Фрэн остановилась в дверях. Посмотрела на кукурузное поле.

– Славный у вас домик, – сказала она; Бад так и держал дверь. – Правда, Джек?

– А то, – сказал я. Меня ее слова удивили.

– Это только на первый взгляд не дом, а картинка, – сказал Бад, продолжая держать дверь. Еще раз шуганул павлина. – С ним хлопот не оберешься. То одно, то другое. – Потом добавил: – Ну, давайте входите.

– Бад, – спросил я, – а что это там за штуковины растут?

– Да помидоры! – ответил Бад.

– Тоже мне фермер, – сказала мне Фрэн и покачала головой.

Бад рассмеялся. Мы вошли в дом. В гостиной нас ждала маленькая такая толстая женщина с кичкой на голове. Руки она завернула в передник. Щеки у нее на физиономии так и горели. Я поначалу решил, что она запыхалась или рассердилась. Она глянула на меня, а потом стала разглядывать Фрэн. Без всякой враждебности, так, с интересом. Она смотрела на Фрэн и была все такая же красная.

– Олла, это Фрэн, – сказал Бад. – А это мой друг Джек. Ну, про Джека-то ты знаешь. Народ, это Олла.

Он передал Олле каравай.

– Это что? – спросила Олла. – А, хлеб, домашний. Вот спасибо. Садитесь куда-нибудь. Располагайтесь. Бад, давай спроси, что они будут пить. Мне надо на кухню.

Договорив, она вышла из комнаты и унесла хлеб.

– Садитесь, – предложил Бад.

Мы с Фрэн примостились на диване. Я полез за сигаретами.

– Вот пепельница, – сказал Бад. Снял с телевизора какую-то тяжеленную штуковину. – На держи, – сказал он и поставил штуковину передо мной на столик.

Это была такая стеклянная пепельница, сделанная в форме лебедя. Я зажег сигарету и бросил спичку в дырку у лебедя в спине. Посмотрел, как из лебедя выполз завиток дыма.

Цветной телевизор был включен, и мы немножко посмотрели. На экране с ревом мчались по кольцу машины – обычные модели, переделанные для гонок. Комментатор вещал мрачным голосом. Но чувствовалось, что он приберегает что-то очень захватывающее на потом.

– Мы пока дожидаемся официального подтверждения, – сказал комментатор.

– Будете это смотреть? – спросил Бад. Он так и не сел.

Я сказал, что мне все равно. Мне действительно было все равно. Фрэн пожала плечами. Будто хотела сказать: да мне совершенно без разницы. День всяко угроблен.

– Им осталось кругов двадцать, – сказал Бад. – Скоро закончится. Некоторое время назад у них была свалка. Штук пять машин в кучу. Некоторые водители покалечились. Серьезно ли, пока не сказали.

– Не выключай, – сказал я. – Давай посмотрим.

– Может, какая из этих железок взорвется прямо у нас на глазах, – сказала Фрэн. – Или там врежется в прилавок и расплющит продавца дрянных хот-догов.

Она пропустила прядь волос между пальцами и уставилась на экран.

Бад посмотрел на Фрэн – шутит она или нет.

– Это, что было-то, ну, свалка, так ой-ой-ой. Сперва одно, там другое. Машины, детали, люди во все стороны. Ну, чего вам налить? Есть эль, есть бутылка «Олд Кроу»[14].

– А ты что будешь? – спросил я Бада.

– Эль, – ответил он. – Холодненький, самое то.

– Мне тоже эля, – сказал я.

– А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, – сказала Фрэн. – Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.

– Запросто, – сказал Бад. Бросил еще один взгляд на экран и пошел на кухню.

Фрэн толкнула меня в бок и кивнула в сторону телевизора.

– Смотри, что там наверху, – прошептала она. – Тоже заметил?

Я посмотрел, куда и она. Там была тонкая красная вазочка, в которую кто-то засунул несколько маргариток. Рядом с вазочкой, на салфеточке, стоял старый гипсовый слепок с чьих-то зубов, кривых и неровных до невозможности. Губ на этой страхолюдине не было, челюстей тоже, только старые гипсовые зубы, вставленные в какую-то штуку, напоминавшую желтые десны.

Тут вернулась Олла с жестянкой ореховой смеси и бутылкой шипучки. Фартук она сняла. Орехи поставила на столик, рядом с лебедем.

– Угощайтесь, – сказала она. – Бад сейчас принесет выпить.

Когда она заговорила, лицо у нее опять стало красным. Она села в старое бамбуковое кресло-качалку и начала покачиваться. Отпила шипучки и посмотрела на экран. Пришел Бад с деревянным подносиком, на котором стояли виски для Фрэн и бутылка эля для меня. Была еще одна бутылка, для него.

– Тебе стакан дать? – спросил он меня.

Я покачал головой. Он стукнул меня по колену и повернулся к Фрэн.

Она взяла у Бада стакан и сказала спасибо. Глаза ее снова приклеились к гипсовым зубам. Бад заметил, куда она смотрит. Визжали машины на кольце. Я взял свой стакан и сосредоточился на экране. Эти зубы – не мое дело.

– Это как Оллины зубы выглядели, пока ей не надели брекеты, – пояснил Фрэн Бад. – Я к этой штуке привык. Но выглядит, наверное, противно. Я понятия не имею, какого черта она ее там держит.

Он посмотрел на Оллу. Потом на меня. Сел в шезлонг и закинул ногу на ногу. Отхлебнул эля и снова уставился на Оллу.

Олла опять покраснела. Бутылку с шипучкой так и держала в руке. Отпила немного. Потом сказала:

– Чтобы все время помнить, как много Бад для меня сделал.

– Как-как? – переспросила Фрэн. Она копалась в банке с орехами, выбирала кешью. А тут остановилась и посмотрела на Оллу. – Прости, я не расслышала.

Фрэн уставилась на хозяйку, дожидаясь, что та скажет.

Олла еще больше покраснела.

– Я много за что благодарна, – сказала она. – И вот за эту самую штуку тоже. Я держу ее на виду, чтобы помнить, как много Бад для меня сделал.

Она отхлебнула шипучки. Потом поставила бутылку и продолжала:

– У тебя красивые зубы, Фрэн. Я сразу заметила. А у меня они прямо в детстве выросли враскоряку. – Она постучала ногтем по передним зубам. – Выпрямлять их моей семье было не по карману. Вот они и торчали в разные стороны. Первому моему мужу было плевать, как я выгляжу. Куда там! Ему на все было плевать, кроме как разве где раздобыть следующую бутылку. Только с ней он и дружил. – Олла покачала головой. – А потом появился Бад и вытащил меня из этой дыры. И когда мы сошлись, Бад мне сразу сказал: «Мы тебе зубы приведем в порядок». Этот слепок сделали сразу после того, как мы с Бадом познакомились, когда я второй раз пришла к ортодонту. Перед тем как мне надели брекеты.

Ее лицо так и оставалось красным. Она поглядела, что происходит на экране. Отпила шипучки – похоже, больше ей сказать было нечего.

– Ортодонт тебе попался что надо, – заметила Фрэн. Посмотрела на страшную штуковину на телевизоре.

– Просто отличный, – согласилась Олла. Она повернулась в кресле. – Вот, глядите. – Открыла рот и показала нам свои нынешние зубы, абсолютно их не стесняясь.

Бад шагнул к телевизору и взял слепок в руки. Подошел к Олле и поднес к ее щеке.

– До и после, – сказал Бад.

Олла протянула руку и забрала у него слепок.

– А еще знаете что? Ортодонт хотел оставить эту штуку себе. – Штуку она опустила себе на колени. – А я сказала: фигушки. Напомнила ему, что это мои зубы. Тогда он вместо этого сфотографировал слепок. Сказал, что напечатает фотографии в журнале.

– Представляю, в каком журнале, – сказал Бад. – Читателей небось хоть отбавляй, – добавил он, и мы все засмеялись.

– Мне как сняли брекеты, я все прикрывала рот рукой, когда смеялась. Вот так, – сказала Олла. – Иногда и сейчас прикрываю. Привычка. Бад однажды сказал: «Можешь бросать это дело, Олла. Такие красивые зубы чего прятать. У тебя теперь отличные зубы».

Олла посмотрела на Бада. Бад ей подмигнул. Она улыбнулась и опустила глаза.

Фрэн отпила из своего стакана. Я хлебнул эля. Не знал, что на это сказать. Фрэн тоже не знала. Что я знал – у Фрэн много чего найдется сказать потом.

Я начал про другое:

– Олла, а я вам однажды звонил. Ты подошла. А я повесил трубку. Сам не знаю почему.

Я сказал это и отхлебнул эля. Не понял, чего оно у меня вылетело.

– А я и не помню, – сказала Олла. – Это когда было?

– Давненько уже.

– Я не помню, – повторила она и покачала головой. Пальцами она касалась слепка у себя на коленях. Посмотрела, как там гонки, и снова принялась качаться.

Фрэн глянула на меня. Поджала нижнюю губу. Но ничего не сказала.

– Ну а у вас чего новенького? – спросил Бад.

– Возьмите еще орешков, – сказала Олла. – Ужин сейчас будет.

Из какой-то дальней комнаты долетел крик.

– Только не это, – сказала Олла Баду и скривилась.

– Старина карапуз, – сказал Бад. Он откинулся в кресле, и мы досмотрели гонку до конца, три или четыре круга, без звука.

Из дальней комнаты еще раз-другой донеслись детские крики, короткие, капризные.

– Даже не знаю, – сказала Олла. Она поднялась. – Все готово, можно за стол. Осталось соус принести. Но я лучше зайду к нему сначала. Вы давайте перебирайтесь к столу, садитесь. Я быстро.

– Я бы посмотрела на маленького, – сказала Фрэн.

Олла так и держала в руках свою челюсть. Но тут подошла к телевизору и поставила ее на место.

– Он может раскричаться, – сказала она. – Не привык к чужим. Давайте-ка я попробую его угомонить. Потом можешь зайти посмотреть. Как уснет.

И она ушла по коридору, открыла там какую-то дверь. Проскользнула в комнату, закрыла дверь за собой. Ребенок замолк.

Бад вырубил телевизор, и мы сели за стол. Мы с Бадом поговорили о работе. Фрэн слушала. Иногда даже задавала вопросы. Но я видел, что ей скучно, и она, кажется, обиделась, что Олла не дала ей взглянуть на ребенка. Она оглядывала Оллину кухню. Наматывала прядь волос на палец и рассматривала Оллино хозяйство.

Олла вошла и сказала:

– Я его переодела и дала соску. Может, теперь он даст нам поесть. Хотя кто знает.

Она подняла крышку и сняла кастрюлю с плиты. Налила красный соус в мисочку и поставила на стол. Сняла крышки с еще каких-то посудин и посмотрела, все ли как надо. На столе стояли окорок, батат, картофельное пюре, тушеная фасоль, кукурузные початки, зеленый салат. Каравай Фрэн занимал почетное место рядом с окороком.

– Я салфетки забыла, – сказала Олла. – Вы начинайте. Кто что будет пить? Бад всегда за едой пьет молоко.

– Мне тоже молока, – сказал я.

– А мне воды, – сказала Фрэн. – Я сама могу налить. Что ты будешь за мной ухаживать? Тебе и так дел хватает.

И она встала было со стула.

Олла сказала:

– Что ты. Вы же гости. Сиди. Я принесу.

Она опять покраснела.

Мы сидели, руки на коленях, и ждали. Я все думал про гипсовую челюсть. Олла принесла салфетки, большие стаканы с молоком для нас с Бадом и стакан воды со льдом для Фрэн. Фрэн поблагодарила.

– Не за что, – сказала Олла. Потом села.

Бад прокашлялся. Опустил голову, коротко помолился. Так тихо, что я едва мог разобрать слова. Я понял только общий смысл – он благодарил Всевышнего за пищу, которую мы сейчас будем есть.

– Аминь, – сказала Олла, когда он закончил.

Бад передал мне окорок и положил себе пюре. Мы взялись за еду. Говорили мало, разве что иногда Бад или я хвалили: «Отличный окорок», или: «Кукуруза отменная, в жизни не ел кукурузы вкуснее».

– Главное тут сегодня – хлеб, – сказала Олла.

– Можно мне еще салата, Олла? – спросила Фрэн, вроде как немножко оттаяв.

– Бери еще, – говорил Бад, передавая мне окорок или миску с соусом.

Время от времени мы снова слышали ребенка. Олла поворачивала голову и прислушивалась и, убедившись, что он просто попискивает, опять принималась за еду.

– Чего-то он нынче беспокойный, – сказала Олла Баду.

– Я бы все равно хотела на него посмотреть, – сказала Фрэн. – У моей сестры тоже маленький ребенок. Но они живут в Денвере. Когда я еще выберусь в Денвер. У меня есть племянница, а я ее никогда не видела.

Фрэн подумала об этом немного, а потом снова взялась за еду.

Олла насадила на вилку кусок окорока и отправила в рот.

– Надеюсь, он скоро заснет, – сказала она.

– Вон сколько всего осталось, – сказал Бад. – Положить вам еще окорока с картошкой?

– В меня больше не влезет, – сказала Фрэн. Она опустила вилку на край тарелки. – Очень вкусно, но я больше не могу.

– Ты оставь местечко, – сказал Бад. – Олла пирог с ревенем испекла.

– Ну, кусочек я, конечно, съем, – сказала Фрэн. – Потом, вместе со всеми.

– И я тоже, – сказал я. Правда, сказал из вежливости. Я терпеть не могу пирог с ревенем с тринадцати лет, когда объелся им до рвоты – ел тогда с клубничным мороженым.

Мы подчистили тарелки. Чертов павлин опять подал голос. Теперь он взгромоздился на крышу. Кричал прямо у нас над головами. И расхаживал по дранке, звук был такой, будто тикают часы.

Бад потряс головой.

– Джоуи скоро заткнется. Устанет и завалится спать. Дрыхнет он на каком-то из деревьев.

Павлин снова закричал: «Май-о-о-о!» Все промолчали. Да и что тут было говорить?

Потом Олла сказала:

– Бад, он хочет в дом.

– Не пойдет он в дом, – отрезал Бад. – Ты что, забыла, что у нас гости? Только им, блин, не хватало, чтобы по дому шлялась эта паршивая птица. Вонючая птица, да еще твоя челюсть! Что они о нас подумают?

Он покачал головой. Засмеялся. Мы все засмеялись. И Фрэн засмеялась тоже.

– Он не вонючий, Бад, – сказала Олла. – Что с тобой сегодня? Ты же любишь Джоуи. С каких это пор он стал вонючим?

– С тех пор, как насрал на ковер, – ответил Бад. – Извиняюсь за выражение, – добавил он, обращаясь к Фрэн. – Но знаете что, иногда мне хочется свернуть этой паскуде шею. Его и убить-то много чести, верно, Олла? Иногда как заорет среди ночи, я прямо из кровати выскакиваю. А корысти с него – ноль, правда, Олла?

Олла покачала головой: Бад нес чепуху. Повозила фасолины по своей тарелке.

– Откуда у вас вообще взялся павлин? – поинтересовалась Фрэн.

Олла подняла глаза от тарелки.

– Я всегда мечтала, что у меня будет свой павлин, – сказала она. – Еще девчонкой, даже картинку нашла в журнале. Мне казалось, что красивее ничего на свете не бывает. Вырезала эту картинку и повесила у себя над кроватью. Ох как долго она у меня там провисела. И когда мы с Бадом купили этот дом, вдруг появилась возможность. Я говорю: «Бад, я хочу павлина». А он только посмеялся.

– Я потом тут поспрашивал, – сказал Бад, – и прознал про этого старичка из соседнего округа, который их разводит. Называет райскими птицами. Нам эта райская птичка обошлась в стольник. – Он хлопнул себя по лбу. – Да уж, женушка мне досталась с дорогими вкусами.

Он ухмыльнулся Олле.

– Бад, – сказала Олла, – ты же знаешь, что это не так. А кроме всего прочего, Джоуи еще и за сторожа, – сказала она, обращаясь к Фрэн. – С ним никакой собаки не надо. Слышит каждый звук.

– Если придут тяжелые времена – а оно все к тому – я Джоуи засуну в кастрюлю, – пообещал Бад. – Только пух и перья полетят.

– Бад! Не смешно, – остановила его Олла. Но тут же рассмеялась, снова нам показав эти свои зубы.

Ребенок опять подал голос. На этот раз раскричался не на шутку. Олла положила салфетку и встала из-за стола.

– Не одно, так другое, – сказал Бад. – Неси его сюда, Олла.

– Принесу, – сказала Олла и пошла за малышом.

Снова разорался павлин, и волосы у меня на загривке зашевелились. Я посмотрел на Фрэн. Она взяла салфетку, потом снова положила. Я взглянул на кухонное окно. Снаружи стемнело. Окно было закрыто, в раму вставлена сетка. Кажется, птица копошилась на веранде.

Фрэн повернулась в сторону коридора. Ждала увидеть Оллу с ребенком.

Вскоре Олла вошла с младенцем на руках. Я посмотрел и чуть не ахнул. Олла села с ребенком к столу. Она держала его подмышки, чтобы он встал ножками ей на колени, лицом к нам. Посмотрела на Фрэн, потом на меня. Лицо ее больше не горело. Она ждала, что́ мы скажем.

– Ах! – сказала Фрэн.

– Что такое? – быстро спросила Олла.

– Ничего, – ответила Фрэн. – Мне показалось, там что-то за окном. Вроде как летучая мышь.

– У нас тут нет летучих мышей, – сказала Олла.

– Может, просто бабочка, – сказала Фрэн. – Не разобрала что. Да, – сказала она, – вот это малыш.

Бад смотрел на ребенка. Потом посмотрел на Фрэн. Откинулся вместе со стулом, оторвав от пола его передние ножки, и кивнул. Кивнул еще раз и сказал:

– Да ладно, чего уж там. Мы и сами знаем, пока его на конкурс красоты не возьмут. На Кларка Гейбла совсем не похож. Но все еще впереди. Если повезет, вырастет – будет как папа.

Ребенок стоял у Оллы на коленях и таращился на нас через стол. Олла теперь держала его поперек туловища, и он раскачивался на толстых ножках. Честное слово, я в жизни не видел такого уродского младенца. Такой урод, что мне и сказать-то было нечего. Слов не находилось. Не то чтобы он был больной или недоразвитый. Ничего такого. Просто уродливый. Огромное красное лицо, глаза навыкате, широкий лоб и здоровущие толстые губы. Шеи почитай и вовсе не было, зато три или четыре жирных подбородка. Подбородки подползали под самые уши, а уши торчали торчком на лысой голове. На запястьях висели жирные складки. Руки и ноги заплыли жиром. Вообще урод, и это еще мягко сказано.

Уродливый младенец опять подал голос и запрыгал на коленях у матери. Потом перестал прыгать. Свесился вперед и потянулся жирной лапой Олле в тарелку.

Младенцев я перевидал немало. Пока рос, две мои сестры успели нарожать шестерых. Так что пацаном я вечно возился с младенцами. Еще я видел детей в магазинах и прочих местах. Но такой мне еще не попадался. Фрэн тоже уставилась на него. По-моему, и она не знала, что сказать.

– Крупный у вас парень, а? – сказал я.

Бад сказал:

– Он скоро, блин, станет как футбольный мяч. Уж где-где, а в этом доме его кормят как на убой.

Будто в подтверждение его слов, Олла наколола на вилку кусок батата и поднесла ребенку ко рту.

– Ты моя цыпочка, – сказала она столбику жира, не обращая на нас никакого внимания.

Ребенок потянулся к батату и распахнул рот. Попытался ухватить вилку, которой Олла запихивала в него батат, потом рот захлопнул. Он жевал и раскачивался у Оллы на коленях. Глаза так выпирали, будто он был подключен к розетке.

– Да, ну у тебя и малыш, Олла, – сказала Фрэн.

Малыш скривился. Он снова начинал капризничать.

– Пусти сюда Джоуи, – сказала Олла Баду.

Бад стукнул ножками стула об пол.

– Мне кажется, нужно как минимум спросить у гостей, не против ли они, – сказал он.

Олла посмотрела на Фрэн, а потом на меня. Лицо ее опять стало красным. Малыш шебаршился у нее на коленях и рвался на пол.

– Мы же свои люди, – сказал я. – Делайте как знаете.

– А может, они не хотят, чтобы тут ошивалась здоровенная скотина вроде нашего Джоуи, – сказал Бад. – Ты об этом подумала, Олла?

– Вы как, ничего? – спросила Олла. – Можно Джоуи войдет? Что-то с ним не так нынче вечером. Да и с малышом тоже. Он привык, что по вечерам Джоуи запускают в дом и перед сном дают им поиграть. А так оба они никак не угомонятся.

– Да можете нас и не спрашивать, – сказала Фрэн. – Мне все равно, пускай заходит. Я никогда еще к павлину близко не подходила. Но мне все равно.

Она посмотрела на меня. По-моему, хотела, чтобы я тоже что-нибудь сказал.

– Да конечно, чего там, – сказал я. – Запускайте.

Я взял стакан и допил молоко.

Бад встал со стула. Подошел к входной двери и открыл ее. Включил наружный свет.

– А как зовут малыша? – поинтересовалась Фрэн.

– Гарольд, – ответила Олла. Она дала Гарольду еще батата со своей тарелки. – Он очень умненький. Все схватывает на лету. Все понимает, что ему говорят. Правда, Гарольд? Вот подожди, Фрэн, пока у тебя будет свой ребенок. Тогда все поймешь.

Фрэн просто смотрела на нее. Я услышал, как открылась и закрылась входная дверь.

– Еще какой умненький, – сказал Бад, снова входя в кухню. – Весь в Оллиного папу. Вот уж башковитый был старик, это точно.

Я посмотрел Баду за спину и увидел, что павлин стоит в гостиной, поворачивая голову во все стороны, как поворачивают ручное зеркальце. Он встряхнулся, звук был такой, будто в соседней комнате перетасовали колоду карт.

Потом сделал шаг в нашу сторону. Потом еще один.

– Можно подержать малыша? – спросила Фрэн. Спросила так, будто со стороны Оллы это будет какое одолжение.

Олла передала ей ребенка через стол.

Фрэн постаралась усадить его к себе на колени. Но ребенок стал корячиться и пищать.

– Гарольд, – сказала Фрэн.

Олла смотрела на Фрэн с ребенком. Потом сказала:

– Когда дедушке Гарольда было шестнадцать лет, он задумал прочитать энциклопедию от «а» до «я». И ведь прочитал. Закончил в двадцать. Как раз перед тем, как познакомился с мамой.

– А где он теперь? – поинтересовался я. – Чем занимается?

Интересно было узнать, что стало с человеком, поставившим себе такую цель.

– Умер, – сказала Олла.

Она смотрела на Фрэн, которая наконец уложила ребенка на спину поперек коленей. Пощекотала его под одним из подбородков. Чего-то залепетала и засюсюкала.

– Он работал на лесоповале, – пояснил Бад. – На него уронили дерево.

– Мама получила деньги по страховке, – сказала Олла. – Но все потратила. Бад ей посылает кое-что каждый месяц.

– Не так много, – пояснил Бад. – Много у нас просто нет. Но она как-никак Оллина мать.

Тем временем павлин набрался храбрости и начал потихоньку, подпрыгивая и раскачиваясь, подбираться к кухне. Голову он держал неподвижно, под небольшим углом, и сверлил нас красным глазом. Хохолок, такой небольшой пучок перьев, торчал над головой на несколько сантиметров. Хвост был большой, роскошный. Павлин остановился, не дойдя до стола, и стал нас разглядывать.

– Не зря их называют райскими птицами, – заметил Бад.

Фрэн не поднимала глаз. Она была полностью занята ребенком. Затеяла играть с ним в ладушки, и ребенку это понравилось. Ну, по крайней мере, он перестал пищать. Она подняла его повыше и что-то шепнула ему на ухо.

– Только, – сказала она, – никому об этом ни гу-гу.

Ребенок уставился на нее своими выпирающими глазами. Потом протянул руку и ухватил в кулачок прядку ее светлых волос. Павлин подошел ближе к столу. Все мы молчали. Просто сидели неподвижно. Маленький Гарольд увидел птицу. Он выпустил волосы Фрэн и встал стойком у нее на коленях. Ткнул жирным пальчиком в птицу. Потом запрыгал и залепетал.

Павлин быстро обошел вокруг стола и двинулся к ребенку. Потерся длинной шеей о его коленки. Засунул клюв под рубашонку и помотал твердой башкой. Ребенок засмеялся и задрыгал ногами. Выгнувшись, он сполз с колен Фрэн на пол. Павлин продолжал его подпихивать, словно это у них была такая игра. Фрэн придерживала ребенка у своих ног, а он вырывался.

– Ну ничего себе! – сказала она.

– Чокнутый у нас этот павлин, честное слово, – сказал Бад. – Паршивая птица не в курсе, что она птица, вот в чем беда.

Олла усмехнулась и опять показала зубы. Посмотрела на Бада. Бад отодвинулся от стола и кивнул.

Да, ребенок был урод уродом. Но наверное, для Бада и Оллы это не имело значения. А если имело, они, видимо, просто сказали себе: ну ладно, он урод. Но это же наш ребенок. И вообще, это у него такой возраст. А потом будет следующий. Сейчас один возраст, за ним будет другой. А как подрастет до нужного возраста, все станет хорошо. Наверное, что-нибудь такое они себе и сказали.

Бад подхватил ребенка и принялся крутить над головой, пока Гарольд не завизжал. Павлин встопорщился и не сводил с него глаз.

Фрэн снова покачала головой. Разгладила платье там, где лежал ребенок. Олла взяла вилку и доедала фасоль со своей тарелки.

Бад перекинул ребенка на бедро и сказал:

– Впереди еще кофе с пирогом!

Этот вечер у Бада и Оллы был особенным. Я знал, что он особенный. В этот вечер я был практически полностью доволен жизнью. И мне хотелось поскорее остаться с Фрэн вдвоем и поговорить о том, что я чувствую. В этот вечер я загадал желание. Сидя за столом, я зажмурил глаза и напряг мозги. Вот что я загадал: чтобы вечер этот никогда не забылся. И это мое желание сбылось. Правда, мне на горе. Но конечно, тогда я не мог об этом знать.

– Ты о чем думаешь, Джек? – спросил Бад.

– Так просто, думаю, – ответил я.

– Ну поделись, – подначила Олла.

Но я только усмехнулся и покачал головой.

Когда в тот вечер мы вернулись от Бада с Оллой и забрались в постель, Фрэн сказала: «Милый, влей в меня свое семя!» Я услышал эти слова всем телом, до кончиков пальцев на ногах, и взревел, и сорвался.

Потом, когда все у нас изменилось, ребенок родился и все такое, Фрэн почему-то придумала, что именно этот вечер у Бада и стал началом перемен. Только она не права. Меняться все начало позднее, и, когда начало, это будто бы происходило с другими, потому что с нами такого не могло быть.

– Черт бы побрал эту парочку с их мелким уродом, – бывает, говорит Фрэн ни с того ни с сего, когда поздно вечером мы сидим у телевизора. – И эту их вонючую птицу, – говорит она. – Надо же, завести такое! – говорит Фрэн.

Она часто говорит вещи в таком роде, хотя с тех пор ни разу не видела Бада и Оллу.

Фрэн больше не работает на сыроварне, и волосы она давно остригла. И еще разжирела как не знаю кто. Мы об этом не говорим. Что тут скажешь?

Я по-прежнему встречаюсь с Бадом в цеху. Мы вместе работаем и вместе разворачиваем бутерброды в перерыв. Если я спрашиваю, он рассказывает про Оллу и Гарольда. С Джоуи всё. Однажды вечером он взлетел на дерево – и с концами. Больше не вернулся. Состарился небось, говорит Бад. А дальше совы разобрались. Бад пожимает плечами. Он жует бутерброд и мечтает, что Гарольд когда-нибудь станет полузащитником.

– Ты бы посмотрел на этого парня, – говорит Бад.

Я киваю. Мы, как прежде, друзья. Тут ничего не изменилось. Но я теперь заранее прикидываю, что ему говорить, а что нет. И знаю, что он чувствует это и хотел бы, чтоб все стало по-старому. Я и сам бы хотел.

Раз в год по обещанию Бад спрашивает о моем семействе. И тогда я говорю, что все нормально. «Все нормально», – говорю я. Убираю бутерброды и достаю сигареты. Бад кивает и потягивает кофе. На самом деле сын у меня растет шалопаем. Но я ни с кем об этом не говорю. Даже с его матерью. С ней – особенно. Мы с ней вообще говорим все меньше и меньше. В основном сидим у телевизора. Но я не забыл тот вечер. Я помню, как павлин высоко задирал свои серые лапы, шагая вокруг стола. А потом мой друг с женой попрощались с нами на веранде. Олла дала Фрэн с собой павлиньих перьев для дома. Помню, как мы все пожали друг другу руки, обнялись, сказали положенные слова. В машине, по дороге домой, Фрэн сидела совсем рядом. И не снимала ладони с моего бедра. Так мы и ехали домой от моего друга.