Той весной мы были связаны с другими людьми, но, когда наступил июнь и школа закрылась, решили сдать наш дом на лето и переехать из Пало-Альто на северное побережье Калифорнии. Наш сын Ричард отправился к бабушке в Паско, штат Вашингтон, поработать там лето и скопить денег для поступления осенью в колледж. Бабушка знала о ситуации в семье, приготовилась к его приезду и заранее подыскала ему работу на лето. Она договорилась со знакомым фермером, что Ричард будет стоговать сено и строить изгороди. Работа тяжелая, но он ожидал ее с нетерпением. Он уехал на автобусе утром на другой день после школьного выпуска. Я отвез его на автовокзал, поставил машину и посидел с ним, пока не объявили посадку на его автобус. Мать уже успела поплакать, обнять и поцеловать его и дать ему длинное письмо, которое он должен вручить бабушке по приезде. Сама она осталась дома, занималась последними сборами перед отъездом в ожидании пары, которая сняла у нас дом. Я купил Ричарду билет, отдал ему, и мы сидели на станции и ждали. По дороге туда мы разговаривали мало.

– Вы с мамой будете разводиться? – спросил он.

Было утро субботы, и машин на дороге немного.

– Нет, если нам удастся, – сказал я. – Мы не хотим. Поэтому и уезжаем отсюда и не хотим никого видеть все лето. Поэтому сдали на лето дом и сняли дом в Юрике. Поэтому, думаю, и ты уезжаешь. По крайней мере, это одна из причин. Не говоря уже о том, что вернешься с полными денег карманами. Мы не хотим разводиться. Хотим пожить лето наедине и как-то со всем разобраться.

– Ты еще любишь маму? – спросил он. – Она сказала, что любит тебя.

– Конечно люблю, – сказал я. – Тебе пора уже было это понять. У нас обоих были осложнения, как у всех, и обязательства перед другими, а сейчас нам нужно время, чтобы побыть одним и во всем разобраться. Но ты о нас не беспокойся. Поезжай туда, радуйся лету, трудись, копи деньги. Считай это каникулами. Уди рыбу, сколько удастся. Там хорошая рыбалка.

– И водные лыжи, – сказал он. – Хочу научиться на водных лыжах.

– Никогда на них не катался, – сказал я. – Покатайся и за меня, ладно?

Мы сидели на автобусной станции. Он просматривал свой ежегодник, а у меня на коленях лежала газета. Потом объявили его рейс, и мы встали. Я его обнял и сказал:

– Не волнуйся, не волнуйся. Где твой билет?

Он похлопал себя по карману и поднял чемодан. Я проводил его до того места, где выстраивалась очередь в терминале, снова обнял его, поцеловал в щеку и попрощался.

– До свидания, папа, – сказал он и отвернулся, чтобы я не увидел его слез.

Я поехал домой, к коробкам и чемоданам, ожидавшим в гостиной. Нэнси в кухне пила кофе с молодой парой, которой предстояло поселиться на лето в нашем доме. Я познакомился с ними, Джерри и Лиз, студентами магистратуры, математиками, несколько дней назад, но мы снова пожали руки, и Нэнси налила мне кофе. Мы сидели за столом, пили кофе, и Нэнси заканчивала составлять список вещей, за которыми им полагалось следить или полагалось делать в определенные числа месяца, в первое и последнее числа каждого месяца, куда им следует отправлять разную почту, и так далее. Нэнси была напряжена. По ходу времени лучи солнца, проникшие сквозь занавеску, переместились на стол.

Наконец все было улажено, я оставил их на кухне и стал грузить вещи в машину. Переезжали мы в полностью обставленный дом, вплоть до тарелок и кухонной утвари, так что багажа у нас было немного, только самое необходимое.

Три недели назад я съездил в Юрику, на севере калифорнийского побережья, в трехстах пятидесяти милях к северу от Пало-Альто, и снял нам дом с обстановкой. Ехал я со Сьюзен, женщиной, с которой был в отношениях. Мы прожили три дня в мотеле на окраине – я просматривал объявления в газете и посещал агентов по продаже недвижимости. Она смотрела, как я выписывал чек за трехмесячную аренду. После в мотеле, на кровати, положив ладонь на лоб, она сказала:

– Завидую твоей жене. Завидую Нэнси. Вечно слышишь разговоры о «женщине на стороне», о том, что у действующей жены все привилегии и реальная власть, – но прежде меня это не занимало, не трогало. Теперь я поняла. Я ей завидую. Завидую тому, как она будет жить с тобой лето в этом доме. Почему не я? Почему не мы? Ах, как бы я хотела, чтобы это были мы. Как мне паршиво, – сказала она.

Я погладил ее по волосам.

Нэнси была высокая, длинноногая, с каштановыми волосами, кареглазая, щедрая духом. Но последнее время духа и щедрости у нас поубавилось. Она была в отношениях с одним из моих коллег, разведенным, щеголеватым, всегда в костюме-тройке и галстуке, с проседью в волосах, пьющим – студенты мои говорили, что в аудитории у него иногда дрожат руки. С Нэнси у них завязалось на одной вечеринке в каникулярное время, вскоре после того, как Нэнси узнала о моем романе. Все это звучит уныло и пошловато теперь – так оно и есть, уныло и пошловато… но в ту весну как получилось, так и получилось и отняло всю нашу энергию, душевные силы, не оставив ни на что другое. В конце апреля мы задумали сдать наш дом и уехать на лето – вдвоем, больше никого, и попытаться все наладить, если наладить возможно. Условились, что не будем звонить, писать и никак иначе связываться с нашими партнерами. Договорились о лете Ричарда, нашли пару, чтобы присмотреть за нашим домом, я изучил карту, поехал на север от Сан-Франциско, нашел Юрику и риелтора, который желал сдать добропорядочной серьезной чете дом на лето. Кажется, я даже сказал риелтору: «второй медовый месяц», да простит меня Бог, – а Сьюзен тем временем курила в машине и просматривала туристические брошюрки.

Я уложил чемоданы, сумки и коробки в багажник и заднюю часть салона и ждал, когда Нэнси попрощается на веранде с жильцами. Она пожала им руки, повернулась и пошла к машине. Я помахал жильцам, они помахали в ответ. Нэнси села и захлопнула дверь. «Поехали», – сказала она. Я включил скорость, и мы направились к автостраде. На светофоре перед шоссе я увидел машину с волочившимся глушителем – из-под него летели искры.

– Смотри, – сказала Нэнси, – она может загореться.

Мы подождали, пока она не съехала с полотна на обочину.

Остановились у маленького придорожного кафе перед Себастополом. На вывеске значилось: «Еда и бензин». Посмеялись над вывеской. Я остановился перед кафе, мы вошли и сели за стол у окна, в глубине. Когда заказали кофе и сэндвичи, Нэнси тронула пальцем стол и стала водить вдоль волокон дерева. Я закурил и посмотрел в окно. Увидел какое-то быстрое движение и сообразил, что это колибри в кустах на дворе. Она окунала клюв в цветок на кусте, а крылья ее слились от быстроты в неясное пятно.

– Нэнси, посмотри, – сказал я. – Там колибри.

Но в то же мгновение колибри взлетела. Нэнси посмотрела и спросила:

– Где? Не вижу.

– Была здесь секунду назад, – сказал я. – Смотри, вон она. Наверное, другая. Это другая колибри.

Мы наблюдали за птицей, пока официантка не принесла наш заказ; движение вспугнуло птицу, и она исчезла за домом.

– Хороший знак, по-моему, – сказал я. – Колибри. Колибри якобы приносят удачу.

– Я тоже где-то слышала, – сказала она, – не помню, от кого слышала, но слышала. Что ж. Нам бы она не помешала. Ты согласен?

– Они хороший знак, – сказал я. – Я рад, что мы здесь остановились.

Она кивнула. Помолчала минуту, потом откусила от сэндвича.

В Юрику мы въехали, уже когда смеркалось. Миновали мотель на шоссе, где две недели назад я прожил три дня со Сьюзен, свернули с шоссе на дорогу вверх по холму, откуда открывался вид на город. Ключи от дома лежали у меня в кармане. Мы переехали холм и через километр или около того очутились на перекрестке с заправочной станцией и продовольственным магазином. Впереди лежали пастбища, и за долиной виднелись лесистые горы. В поле за заправочной станцией пасся скот.

– Красивые места, – сказала Нэнси. – Скорее бы увидеть дом.

– Мы почти на месте, – сказал я. – Еще чуть-чуть по этой дороге – и там, за подъемом.

– Вот, – сказал я через минуту и повернул на длинную дорожку с живой изгородью по обе стороны. – Вот здесь. Как тебе это? – задал я тот же вопрос, что и Сьюзен, когда мы остановились на этой дорожке.

– Симпатично, – сказала Нэнси. – Приятно выглядит, приятно. Давай выйдем.

Мы постояли минуту во дворе, огляделись. Потом поднялись на террасу, я отпер дверь в дом и зажег свет. Мы прошлись по дому. Там были две спаленки, ванная комната, гостиная со старой мебелью и камином и большая кухня с видом на долину.

– Тебе нравится? – спросил я.

– По-моему, чудесно, – сказала Нэнси. Она улыбнулась. – Я рада, что ты нашел такое место. Рад, что мы здесь. – Она открыла холодильник и провела пальцем по столу. – Слава богу, здесь чисто. Не надо заниматься уборкой.

– Все чисто, вплоть до постельного белья, – сказал я. – Проверено. Я поинтересовался. Так они сдают. Вплоть до подушек. И наволочек даже.

– Нам надо купить дров, – сказала она. Мы стояли в гостиной. – В такой вечер, как сегодня, захочется посидеть у огонька.

– Завтра поинтересуюсь насчет дров, – сказал я. – А потом можем поехать за покупками, заодно и город посмотреть.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Я рада, что мы здесь.

– Я тоже, – сказал я.

Несколько дней мы обживались, ездили в Юрику погулять, посмотреть витрины и гуляли по выгону за домом, доходили до леса. Купили продукты, в газете я нашел объявление о дровах, позвонил, и через день два длинноволосых молодых человека приехали на пикапе с ольхой и сложили дрова под навесом. В тот вечер после ужина мы сидели у камина, пили кофе и говорили о том, чтобы завести собаку.

– Щенка не хочу, – сказала Нэнси. – За ним подтирать, и будет грызть вещи. Зачем нам это. Но собаку я хотела бы, да. У нас давно не было собаки. Думаю, здесь с ней не будет сложностей.

– А когда вернемся после лета? – сказал я. И перефразировал вопрос: – Как держать собаку в городе?

– Там посмотрим. А пока давай поищем собаку. Только правильную. Я не знаю, какую хочу, – пока не увижу. Почитаем объявления; если понадобится – сходим в приют.

И хотя говорили о собаке несколько дней и показывали друг другу на собак во дворах, мимо которых проезжали, на собак, нам понравившихся, ничего из этой затеи не вышло, собаку не завели.

Нэнси позвонила матери, дала наш адрес и номер телефона. Ричард работает и, кажется, доволен, сказала ее мать. У самой у нее все хорошо. Я услышал слова Нэнси: «И у нас все хорошо. Это отличное лекарство».

Однажды в середине июля мы ехали по шоссе вдоль побережья и поднялись на пригорок, чтобы взглянуть на лагуны, песчаными косами отрезанные от океана. Какие-то люди удили с берега, в воде стояли две лодки. Я остановился на обочине.

– Давай посмотрим, что они там ловят, – сказал я. – Может, разживемся снастями и тоже попробуем.

– Сколько уже лет мы не удили, – сказала Нэнси. – С тех пор как Ричард был малышом и мы стали лагерем под горой Шаста. Ты помнишь?

– Помню, – сказал я. – И еще я вспомнил, что скучаю по рыбалке. Давай сходим посмотрим, что они там ловят.

– Форель, – ответил мужчина на мой вопрос. – Лосося и радужную форель. Бывает даже стальноголовый лосось. Они заплывают сюда зимой, когда коса уходит под воду, а весной коса обнажается, и они в западне. Сейчас как раз хорошее время года. Сегодня я ничего не поймал, а в прошлое воскресенье вытащил четырех, с полметра длиной. Самая лучшая рыба для еды и борется до последнего. Вон люди в лодках что-то сегодня поймали, а у меня пока не идет.

– А какая у вас наживка? – спросила Нэнси.

– Да любая. Червяк. Икра семги. Цельная кукуруза. Просто забросить, и пусть лежит на дне. Слабину выбрал и следи за леской.

Мы побыли там немного, посмотрели на рыболовов, посмотрели, как лодки чух-чух по лагуне туда и обратно.

– Спасибо, – сказал я. – Удачи вам.

– И вам удачи, – сказал он. – Обоим вам удачи.

На обратном пути мы остановились у спортивного магазина и купили лицензии, недорогие удилища и катушки, нейлоновую леску, крючки, поводки, грузила и корзину. Решили утром ехать на рыбалку.

Но вечером, после обеда, когда вымыли посуду и затопили камин, Нэнси покачала головой и сказала, что не получится у нас.

– Почему ты так говоришь? – спросил я. – Что это значит?

– Это значит, что не получится. Зачем себя морочить. – Она опять покачала головой. – И не думаю, что мне хочется завтра утром на рыбалку, и собаку не хочу. Нет, не надо собаку. Хочу уехать, повидаться с мамой и Ричардом. Одной. Хочу побыть одной. Я соскучилась по Ричарду, – сказала она и заплакала. – Ричард мой сынок, мой маленький, – сказала она. – Он почти вырос, он уйдет. Я соскучилась по нему.

– И по Дэлу, по Дэлу Шредеру тоже соскучилась? – сказал я. – По твоему возлюбленному. Соскучилась по нему?

– Сегодня вечером – по всем, – сказала она. – И по тебе. Я давно по тебе соскучилась. Я так по тебе соскучилась, что не знаю, куда ты пропал. Не могу объяснить. Я тебя потеряла. Ты больше не мой.

– Нэнси, – сказал я.

– Нет-нет, – сказала она и помотала головой. Она сидела на кушетке перед камином и качала головой. – Хочу улететь и увидеться завтра с мамой и Ричардом. Когда уеду, можешь вызвать свою подругу.

– Я этого не сделаю, – сказал я. – У меня нет такой мысли.

– Ты ей позвони, – сказала она.

– Ты позвонишь Дэлу, – сказал я. И почувствовал себя омерзительно.

– Можешь делать что хочешь, – сказала она, вытирая слезы рукавом. – Правда. Не хочу выглядеть истеричкой. Но завтра я лечу в Вашингтон. А сейчас я иду спать. Нет сил. Мне жаль. Мне жаль нас обоих, Дэн. Ничего у нас не получится. Этот рыбак сегодняшний. Он пожелал нам удачи. – Она покачала головой. – Я сама нам желаю удачи. Она нам понадобится.

Она ушла в ванную, стало слышно, как в ванну льется вода. Я вышел, сел на ступеньку и закурил. Было темно и тихо. Я посмотрел в сторону города – виден был слабый отсвет уличных огней в небе и клочья тумана, ползшего по долине. Я стал думать о Сьюзен. Немного погодя Нэнси вышла из ванной, и я услышал, как закрылась дверь спальни. Я вернулся в дом, подложил в камин полено и подождал, когда огонь примется за кору. Потом пошел в другую спальню, отвернул покрывало и смотрел на цветочный узор на белье. Потом принял душ, надел пижаму и опять сел у камина. Я сидел у огня и курил. Когда снова посмотрел в окно, что-то двигалось в тумане, – я разглядел лошадь, щипавшую траву во дворе.

Я подошел к окну. На минуту лошадь подняла голову, потом снова принялась за траву. Еще одна лошадь прошла мимо машины во двор и тоже принялась щипать траву. Я зажег на веранде свет и наблюдал за ними, стоя у окна. Большие белые лошади с длинными гривами. Они прорвались за изгородь или незапертые ворота какой-нибудь из ферм по соседству. Почему-то пришли на наш двор. И получали удовольствие, были счастливы своим побегом. Но и нервничали; с моего места у окна я видел белки их глаз. Они выдергивали пучки травы, их уши то вставали, то опадали. Забрела на двор третья лошадь; потом четвертая. Целое стадо белых лошадей паслось у нас на дворе.

Я пошел в спальню и разбудил Нэнси. Глаза у нее были красные, веки припухли. Волосы накручены на бигуди; на полу у ног кровати лежал открытый чемодан.

– Нэнси, – позвал я. – Иди посмотри, кто у нас во дворе. Иди посмотри. Ты должна это видеть. Не поверишь своим глазам. Скорей.

– Что такое? – сказала она. – Не дергай меня. В чем дело?

– Родная, ты должна это видеть. Я тебя не трону. Извини, если напугал. Ты непременно должна подойти сюда, посмотреть.

Я вернулся в другую комнату, встал у окна, и через несколько минут подошла Нэнси, на ходу завязывая пояс халата. Она посмотрела в окно и сказала:

– Господи, какие красивые. Дэн, откуда они взялись? Какие красавицы.

– Верно, сбежали откуда-то поблизости, – сказал я. – С какой-нибудь здешней фермы. Чуть погодя позвоню в управление шерифа, чтобы нашли владельца. Но хотел сперва, чтобы ты увидела.

– Они не укусят? – сказала она. – Хочу вон ту погладить – которая на нас посмотрела. Хочу ее погладить. Но не хочу, чтоб укусила. Я иду на двор.

– Вряд ли укусят, – сказал я. – Они не похожи на кусачих. Только надень пальто, если выходишь, – там холодно.

Я надел пальто на пижаму и ждал Нэнси. Потом открыл дверь, мы вышли и пошли на двор к лошадям. Они посмотрели на нас. Две снова принялись щипать траву. Третья всхрапнула, отступила шага на два, а потом тоже опустила голову и стала жевать. Я погладил одну лошадь по лбу и потрепал по плечу. Она продолжала жевать. Нэнси протянула руку и погладила другую лошадь по гриве.

– Лошадка, откуда ты пришла? – сказала она. – Где ты живешь и почему гуляешь ночью, лошадка?

Лошадь посмотрела на нее, фыркнула и снова опустила морду. Нэнси потрепала ее по плечу.

– Думаю, пора позвонить шерифу, – сказал я.

– Подожди, – сказала она. – Еще немного. Такого мы больше никогда не увидим. Никогда, никогда не увидим лошадей у нас во дворе. Дэн, подожди немного.

Еще какое-то время Нэнси ходила от лошади к лошади, похлопывала их по плечу, гладила гривы, а потом одна лошадь вышла со двора на подъездную дорожку, обошла автомобиль, направляясь к дороге, и я понял, что пора звонить.

Скоро приехали, мигая красными огнями, две машины от шерифа, а еще через несколько минут – на пикапе с прицепом для перевозки лошадей – человек в овчинной шубе. Лошади шарахались, хотели убежать, а приехавший, ругаясь, пытался накинуть веревку на шею одной из них.

– Не делайте им больно! – крикнула Нэнси.

Мы вернулись в дом и, стоя у окна, смотрели, как люди шерифа и хозяин ранчо пытаются собрать лошадей.

– Пойду сварю кофе, – сказал я. – Нэнси, хочешь кофе?

– Скажу тебе, чего я хочу, – ответила она. – Я разгулялась, Дэн. Я как будто под кайфом. Я как будто… не знаю что – но мне хорошо сейчас. Поставь кофе, а я найду нам музыку по радио, а ты потом снова затопишь камин. Я совсем разгулялась, не усну.

Мы сидели у камина, пили кофе, слушали ночное радио из Юрики, говорили о лошадях, а потом говорили о Ричарде и о матери Нэнси. Танцевали. И совсем не говорили о нынешнем положении вещей. Перед рассветом я выключил радио, мы легли в постель и сошлись.

На другой день, когда ее чемоданы были собраны и формальности с рейсом завершены, я отвез ее на маленький аэродром, откуда она полетит в Портленд, а там пересядет на другую линию и уже ночью прилетит в Паско.

– Матери передай от меня привет. Ричарда обними и скажи, что я по нему скучаю, – сказал я. – Что я его люблю.

– И он тебя любит, – сказала она. – Ты сам знаешь. В любом случае осенью вы увидитесь, не сомневаюсь.

Я кивнул.

– Прощай, – сказала она и потянулась ко мне. Мы обнялись. – Мне радостно было прошлой ночью. Лошади. Наш разговор. Всё. Это облегчает. Мы это будем помнить. – Она заплакала.

– Пиши мне, ладно? – сказал я. – Я не думал, что такое может случиться с нами. Столько лет. Я вообразить такого не мог. Чтобы с нами.

– Буду писать, – сказала она. – Длинные письма. Таких длинных ты не видел с тех пор, что я слала тебе в школе.

– Буду ждать их, – сказал я.

Тогда она снова посмотрела на меня и тронула за лицо. Потом отвернулась и пошла по летному полю к самолету.

Лети, дорогая, и да пребудет Бог с тобой.

Она поднялась в самолет, а я стоял, пока не заработали двигатели, и через минуту самолет покатился по взлетной полосе. Он поднялся над заливом Гумбольдта и вскоре превратился в точку на горизонте.

Я поехал домой, поставил машину на дорожке и посмотрел на отпечатки копыт со вчерашней ночи. Были глубокие вмятины на газоне, рытвины и кучи навоза. Потом я вошел в дом и, даже не сняв пальто, подошел к телефону и набрал номер Сьюзен.