11 октября

– Даже не думай. – Она смотрела на него, не отрываясь. – Милый мой, что за бред. Как тебе такое в голову пришло.

Он пожал плечами. Не глядя на нее, отхлебнул безалкогольного пива. С лимоном.

– Ты просто сошел с ума.

Она обвела глазами другие столики. Десять часов утра. Да и сезон на острове такой, что туристы успели разъехаться. За столиками почти никого, а с некоторых официанты даже не стали снимать стулья.

– Ты спятил? Нет, ты серьезно?

– Забудь, – сказал он. – Просто выбрось из головы.

С рыночной площади, на которую открывался тот полупустой дворик, где они сидели за столиком и пили свое лимонное, зашел павлин. Возле самого входа был кран, из крана капала вода, павлин остановился и подставил клюв. Когда он пил, горло у него ходило то вверх, то вниз. Затем павлин медленно прошел вдоль пустых столиков и направился к ним. Халприн бросил на плиточный пол вафлю. Не удостоив их взглядом, птица раскрошила ее о камень и стала подбирать кусок за куском.

– Прямо как ты, – сказал он.

Она встала.

– Ну и оставайся. Ты своего добился. Окончательно слетел с катушек. Ты о самоубийстве не задумывался? Все стало бы куда проще.

Она постояла еще минуту, вцепившись в сумочку, а потом пошла между пустыми столиками прочь.

Он подозвал официанта, который видел всю сцену от начала и до конца. Через минуту официант поставил перед ним еще одну бутылку лимонного и чистый стакан. Потом, не говоря ни слова, слил ему то, что осталось в ее стакане, а стакан и бутылку унес.

С того места, где сидел Халприн, были видны гавань и привезший их круизный лайнер. Гавань была слишком мелкая для того, чтобы в нее могло войти судно таких размеров, так что лайнер встал на якорь в четверти мили, за волнорезом, а до берега утром их довез катер. Вход в гавань был узкий и две с лишним тысячи лет тому назад дал повод для легенды о том, как давным-давно тут стоял Колосс, расставив свои гигантские ноги так, чтобы они уперлись в противоположные берега. На рынке продавались открытки со смешным полудетским изображением Колосса, между ног у которого снуют суда.

Буквально через несколько минут она вернулась к столику и села так, как будто ничего не случилось. С каждым днем у них все лучше получалось причинять друг другу боль. С каждым днем ранить друг друга у них все очевиднее входило в привычку. Ночью он тоже об этом помнили, занимаясь любовью разнузданно и самозабвенно, так что тела схлестывались, как ножи в темноте.

– Ты же это не всерьез, правда? – спросила она. – Ты же на самом деле ничего такого не сделаешь? Ну, насчет того, чтобы остаться здесь и все такое?

– Да брось. Ты же слышала все, что я сказал, правда? Было похоже, что я шучу?

Она по-прежнему глядела на него не отрываясь.

– Сколько у тебя денег? – спросил он.

– Ни цента. Нисколько. Все деньги у тебя, милый. Ты все их носишь с собой. Поверить не могу, что со мной такое случилось, но мне даже сигареты не на что купить.

– Прости. Н-да, – он немного помолчал, – а ведь мы с тобой сейчас выглядим, и ведем себя, и даже говорим, как два конченых хемингуэевских персонажа. Вот что самое страшное, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Ну, если это единственное, что тебя пугает, – сказала она. И добавила: – У тебя есть пишущая машинка.

– А вот это правда. И здесь наверняка должны продавать бумагу и всякие там карандаши. Или ручки. Вот, кстати, ручка. Прямо у меня в кармане. – Он прочертил по бумажной скатерти несколько четких вертикальных линий. – Пишет. – И улыбнулся в первый раз за весь разговор.

– А сколько времени это займет? – спросила она и подвесила паузу.

– Понятия не имею. Может, полгода, может, больше. Знавал я людей, которые… Может, и больше. Ты же в курсе, что я никогда раньше ничего подобного не делал. – Он отхлебнул из стакана, не глядя на нее. Дышать он стал медленнее.

– Не думаю, что у нас получится, – сказала она. – Не думаю, что ты, что мы на что-то такое способны.

– Если честно, я тоже так не думаю, – сказал он. – Я же не прошу тебя остаться. И не принуждаю. Корабль уйдет часов через пять-шесть, у тебя есть время подумать. Деньги я, конечно, разделю. Прости еще раз. И я не хочу, чтобы ты со мной тут оставалась, если ты сама этого не хочешь. А я, наверное, останусь. Жизнь прошла наполовину, даже больше чем наполовину. И единственное по-настоящему крутое событие за последние не знаю сколько лет – что я в тебя влюбился. Единственное. За много-много лет. Я не верю в жесты с тех пор, как был совсем сопливым, до того, как женился на Кристине, – но это, наверное, как раз и будет что-то вроде жеста. Называй как хочешь. Ну то есть если и впрямь получится. И мне кажется, что может получиться, если я здесь останусь. Я понимаю, что звучит безумно. И как насчет нас, я тоже не знаю. Я хочу, чтобы ты осталась. Ты для меня очень много значишь, ну ты в курсе. Но ты теперь должна делать только то, что сама считаешь правильным, отныне и вовеки веков. Если подумать здраво, – он повертел в руке стакан, – то, как мне кажется, ловить тут уже нечего. Ты посмотри на меня! У меня же руки трясутся, господи прости. – Он поднял руки повыше, над столешницей, чтобы она сама убедилась. Потом покачал головой. – В любом случае тебя там кто-то да ждет. В смысле, если ты решишь ехать.

– Прямо как ты когда-то.

– Да, прямо как я когда-то. Ждал.

– Я хочу остаться, – сказала она через минуту. – Если ничего не получится, если станет понятно, что ничего не получается, мы же поймем, поймем почти сразу, через неделю-другую. И уехать я смогу в любой момент.

– В любой момент, – сказал он. – Я тебя удерживать не стану.

– Станешь. Если я и впрямь решусь уехать, ты найдешь способ. Не мытьем, так катаньем.

Они подняли головы. Стая голубей над ними развернулась, зачастила крыльями и понеслась по кривой в сторону моря.

– Ну что, давай попробуем, – сказала она и дотронулась до тыльной стороны его левой руки, в которой он держал стакан. Правая лежала на бедре, сжатая в кулак. – Ты останешься, я останусь, мы оба останемся, да? А там поглядим. Милый?

– Хорошо, – сказал он, начал подниматься из-за стола, но снова сел. – Хорошо, так и сделаем. – Дыхание у него опять выровнялось. – Я поговорю с кем-нибудь, чтобы вещи перевезли с корабля, и о возврате денег за оставшуюся часть поездки. А потом разделю деньги на двоих. Сегодня же поделим деньги. Нам обоим так будет спокойнее. Заселимся в гостиницу на одну ночь, поделим деньги, а завтра подыщем жилье. Но знаешь, по-моему, ты права: я рехнулся. Окончательно рехнулся – кроме шуток.

Она заплакала. Он погладил ее по руке и почувствовал, как у самого на глазах навернулись слезы. Он взял ее за обе руки, и она медленно кивнула, сквозь слезы, которые продолжали скатываться по щекам.

Официант вдруг резко повернулся к ним спиной. Затем отошел к раковине и стал мыть стаканы, вытирать их и смотреть на свет.

Худой усатый мужчина с тщательно уложенными волосами – Халприн узнал в нем одного из пассажиров, который сел на судно в Пирее, – выдвинул стул и сел за один из свободных столиков. Пиджак он повесил на спинку соседнего стула, завернул манжеты и прикурил сигарету. Потом коротко глянул в их сторону – Халприн по-прежнему держал ее за руки, а она по-прежнему плакала – и отвернулся.

Официант перекинул через руку маленькое белое полотенце и пошел к посетителю. У самого выхода павлин медленно поворачивал голову и смотрел на них то левым, то правым глазом, одинаково холодными и яркими.

18 октября

Он отхлебнул кофе и стал перебирать варианты начальных фраз. Давай включайся, подумал он, и, когда поднял голову в следующий раз, снаружи стоял полдень. В доме было тихо. Он встал из-за стола и подошел к двери. С улицы доносились женские голоса. Крыльцо сплошь заросло цветами – огромными, мясистыми цветами, по большей части висячими, красными и желтыми, но попадались и очень изящные, пурпурного цвета. Он притворил дверь и вышел на улицу за сигаретами. Свистеть на ходу не свистел, но руками размахивал от души, спускаясь по круто уходящей вниз улице, мощенной крупной морской галькой. Солнце палило вовсю, отражаясь от беленых стен, и приходилось щуриться. Августина. А как еще? Проще некуда. И никаких уменьшительных. Он никогда и не называл ее иначе: Августина. Он шел себе и шел, кивая на ходу мужчинам, женщинам и лошадям, без разбора.

Он отодвинул бисерную занавеску на двери и шагнул внутрь. Молодой бармен, Михаил, с черной повязкой на рукаве, стоял, опершись обоими локтями о стойку, с сигаретой во рту, и говорил с Йоргосом Варосом. Варос был рыбак, с ним приключился несчастный случай, и он потерял руку. Он и сейчас еще время от времени выходил в море, но говорил, что поскольку одной рукой с сетями управляться не может, то по большому счету не имеет на это никакого права. Так что теперь он с утра до вечера продавал булочки с кунжутом, которые на вид были очень похожи на пончики. Рядом с ним у стойки стояли два черенка от метел с нанизанными на них булочками. Оба грека обернулись к нему и кивнули.

– Сигарет и лимонного, пожалуйста, – сказал он Михаилу.

Взял пачку и бутылку и сел за столик у окна, откуда была видна гавань. Две маленькие лодки качались вверх-вниз, следуя ходу волн. Люди в лодках сидели и смотрели вниз, в воду, неподвижно и молча, покуда лодки качались на волнах вверх и вниз.

Он глотнул пива и закурил, а немного погодя вынул из кармана письмо и начал читать. Время от времени он поднимал голову и смотрел в окно, на лодки. У стойки по-прежнему говорили между собой два грека.

– Начало есть, – сказала она. Она обняла его сзади за плечи, и груди скользнули у него по спине. Она читала то, что он написал. – А ведь и правда неплохо, милый, – сказала она. – Нет-нет, совсем неплохо. Но только – а я-то где была, когда все это произошло? Это же вчерашний день?

– В смысле? – Он пересмотрел пару страниц. – Ты про это: «В доме было тихо»? Может, спала. Не знаю. Или вышла в магазин. Не знаю. А это важно? Я написал – в доме было тихо. И все. Или будем вдаваться в твои обстоятельства, прямо здесь и сейчас?

– Я никогда не сплю в первой половине дня, да и после обеда тоже, если уж мы об этом заговорили. – Она скорчила ему рожицу.

– А я что, обязан давать в книге поминутный отчет о том, где ты была и чем занималась? Так, что ли? Бред какой.

– Да нет, что ты. Я ничего такого не имела в виду. Я в том смысле, что это немного странно, ну, ты понял, что я имела в виду. – Она указала рукой на рукопись. – Ну, ты же понял.

Он встал из-за стола, потянулся и посмотрел в окошко, на гавань.

– Хочешь еще поработать? – спросила она. – Господи, ну мы же не обязаны идти на пляж. Я просто предложила. Наверное, и впрямь лучше еще немного поработать, ну если ты сам так хочешь.

Она сунула в рот дольку апельсина. Он почувствовал в ее дыхании запах апельсина, когда она облокотилась на стол и с серьезным видом уставилась в рукопись. Потом усмехнулась и провела языком по губам.

– Ага, – сказала она. – Да-да-да. Все так.

– Я хочу на пляж, – сказал он. – На сегодня хватит. В любом случае сейчас я работать не буду. Может, вечером еще что-нибудь напишу. Наверное, надо будет еще с этим повозиться, ближе к ночи. Начало я сделал, и это самое главное. Я же упертый; теперь само пойдет. Может, само сложится. Пойдем на пляж.

Она опять усмехнулась.

– Хорошо, – сказала она. И положила руку ему на член. – Да-да-да. Как сегодня наш маленький друг? – Она погладила член через брюки. – Я очень надеялась, что ты начнешь сегодня, – сказала она. – Не знаю почему, но думала, что именно сегодня. Ну пойдем. Я такая счастливая, вот прямо сейчас. Ты не поверишь, какая счастливая. Как будто… не чувствовала себя настолько счастливой уже бог знает сколько времени. Может…

– Давай не будем загадывать, что там может и что не может, – сказал он. На ней была блузка с открытой спиной; его рука скользнула внутрь и легла на грудь; он поймал пальцами сосок и стал потихоньку его перекатывать. – Мы же решили, что живем одним днем. День, потом следующий, и за ним еще один. – Сосок начал затвердевать под его пальцами.

– Вот поплаваем, вернемся и займемся друг другом всерьез, – сказала она. – Ну, конечно, если ты не хочешь отложить плавание на потом.

– А я никуда не тороплюсь, – сказал он. – Погоди, только плавки надену. А когда придем на пляж, расскажем друг другу, как именно мы займемся друг другом, когда настанет вечер. Давай пойдем на пляж, пока не село солнце. А то вдруг дождь. Идем на пляж.

Она положила в маленькую сумку несколько апельсинов и начала тихонько напевать.

Халприн натянул плавки. Рукопись и шариковую ручку положил в буфет. С минуту стоял и смотрел на буфет, а потом мелодия стихла, и он медленно обернулся назад.

Она стояла у распахнутой двери в шортах и блузке с открытой спиной, на голове шляпа из белой соломки, и по плечам из-под шляпы рассыпались длинные черные волосы. Апельсины и оплетенную соломой бутылку с водой она держала, плотно прижав к грудям. Какое-то время она просто смотрела на него, а потом подмигнула, усмехнулась и повела бедром.

У него перехватило дыхание. Ноги сделались ватными, и на секунду ему показалось, что сейчас начнется очередной приступ. Он увидел клин голубого неба у нее за спиной и темно-голубую, мерцающе-голубую поверхность бухты, где набухали и оседали маленькие волны. Он закрыл глаза, потом открыл. Она по-прежнему стояла в дверях и улыбалась. «То, что мы делаем, мы делаем не просто так, братишка», – когда-то, давным-давно, сказал Миллер. Он почувствовал тягучую пустоту в животе, а потом челюсти сжались сами собой, так что скрипнули зубы, и он испугался, что его лицо может выдать ей что-то такое, чего он и сам еще не успел понять. Голова плыла, но ощущения были необычайно острыми: он чувствовал повисший в комнате запах апельсина, слышал, как пролетела муха и ударилась в оконное стекло там, где кровать. Он слышал цветы на крыльце, как трутся друг о друга их длинные стебли под теплым вечерним бризом. Он балансировал на некой грани. Так, словно те вещи, которых он раньше не понимал, вот-вот сделаются для него простыми и понятными.

– Ты меня сводишь с ума, – сказал он. – Ты просто сводишь меня с ума, девочка моя. Девочка моя.

Она кивнула.

– Закрой дверь, – сказал он. И почувствовал, как в плавках начинает вставать член.

Она положила вещи на стол и толкнула дверь ногой. Потом сняла шляпу и распустила волосы по плечам.

– Так-так-так. – Она усмехнулась опять. – Дайте-ка мне поздороваться с нашим маленьким другом. Хотя… Не таким уж и маленьким.

Она пошла к нему, сияя глазами, и голос у нее стал томным.

– Ляг, – сказала она. – И не двигайся. Просто ложись на кровать. И не двигайся. Не двигайся, слышишь.