У моего мужа аппетит хороший, но сам он кажется усталым, дерганым. Жует медленно, руки на столе, и пялится на что-то через всю комнату. Смотрит на меня и вновь отводит взгляд. Вытирает рот салфеткой. Пожимает плечами и ест себе дальше. Между нами что-то произошло, пусть ему бы хотелось, чтоб я считала иначе.

– Зачем ты на меня так пялишься? – спрашивает он. – В чем дело? – говорит он и откладывает вилку.

– Я разве пялилась? – говорю я и глупо, так глупо качаю головой.

Звонит телефон.

– Не снимай, – говорит он.

– Может, там твоя мать, – говорю я. – Дин… возможно, это про Дина.

– Сама убедишься, – говорит он.

Я снимаю трубку и с минуту слушаю. Он перестает есть. Я закусываю губу и кладу трубку.

– Что я тебе говорил? – говорит он. Принимается за еду снова, затем швыряет салфетку на тарелку. – Черт бы его побрал, почему люди не следят за своим носом? Скажи мне, что я сделал не так, и я выслушаю! Это нечестно. Она мертва была, разве нет? Рядом со мной были и другие. Мы обо всем договорились и все решили. Мы туда только-только добрались. Много часов пешком. Мы ж не могли просто развернуться, до машины пять миль. То был первый день. Какого черта, я не вижу тут ничего неправильного. Нет. Не вижу. И не смотри на меня так, слышишь? Я не потерплю, чтоб ты меня судила. Уж ты-то.

– Сам знаешь, – говорю я и качаю головой.

– Что знаю, Клэр? Скажи мне. Скажи мне, что́ я знаю. Ничего я не знаю, кроме вот чего: лучше тебе насчет этого не заводиться. – Он бросает на меня, как сам считает, значительный взгляд. – Она была мертва, мертва, мертва, слышишь меня? – говорит он минуту спустя. – Чертова жалость, что оно так, согласен. Молодая девушка была, и жалко ее, и мне жаль – жаль так же, как и любому другому, но она была мертва, Клэр, мертва. А теперь давай об этом не будем. Прошу тебя, Клэр. Давай теперь об этом не будем.

– В том-то и дело, – говорю я. – Она была мертва. Но неужели ты не понимаешь? Ей нужно было помочь.

– Сдаюсь, – говорит он и поднимает руки. Отталкивает стул свой от стола, берет сигареты и выходит в патио с банкой пива. С минуту расхаживает туда-сюда, а потом садится в садовое кресло и вновь берется за газету. Его имя там на первой полосе вместе с именами его друзей – остальных людей, совершивших «жуткую находку».

Я на минутку закрываю глаза и держусь за посудную сушилку. Я больше не должна застревать на этом. Должна преодолеть, выкинуть из головы, с глаз долой из сердца вон и т. д., и «жить дальше». Открываю глаза. Невзирая на всё, зная, что́ может меня ждать, гребу рукой по сушилке, и тарелки со стаканами бьются и разлетаются по всему полу.

Он не шевелится. Я знаю, что слышал, он поднимает голову, словно прислушивается, но иначе не движется, не поворачивается взглянуть. Ненавижу его за это – за то, что не шевелится. С минуту он ждет, потом затягивается сигаретой и откидывается на спинку кресла. Я его жалею за то, что слушает, отстраненно, а потом откидывается и затягивается сигаретой. Ветер забирает дым у него изо рта тонкой струйкой. Почему я это замечаю? Он никогда не узнает, насколько я его за это жалею, за то, что сидит неподвижно, и слушает, и выпускает дым струйкой изо рта…

Свою рыбалку в горах он запланировал в прошлое воскресенье, за неделю до выходных Дня памяти[56]. Он, Гордон Джонсон, Мел Дорн, Верн Уильямз. Вместе они играют в покер, на бильярде, вместе рыбачат. Рыбачат они вместе каждую весну и в начале лета, первые два-три месяца в сезон, пока не начались семейные отпуска, бейсбол малой лиги, пока не мешают наезды родни. Люди они приличные, семейные, ответственные у себя на работе. У них сыновья и дочери, которые ходят в школу вместе с нашим сыном Дином. В пятницу после обеда эти четверо уехали на трехдневную рыбалку на реку Начес. Машину оставили в горах и несколько миль шли пешком к тому месту, где хотели рыбачить. С собой несли постельные скатки, пищу и кухонную утварь, игральные карты, виски. В первый вечер у реки, не успели они даже разбить лагерь, Мел Дорн обнаружил девушку – она плавала лицом вниз в реке, голая, застряла у берега в каких-то ветках. Он позвал остальных, и все пришли на нее посмотреть. Поговорили о том, что делать. Один из мужчин – Стюарт не сказал, кто именно, возможно, Верн Уильямз, кряжистый покладистый дядька такой, часто смеется, – один из них, в общем, посчитал, что им нужно сразу же возвращаться к машине. Остальные поворошили песок сапогами и сказали, что скорее склонны остаться. Ссылались на усталость, поздний час, на тот факт, что девушка «никуда не денется». В конце все решили остаться. Продолжили свои дела, и разбили лагерь, и развели костер, и выпили виски. Много виски выпили, а когда взошла луна – разговаривали о девушке. Кто-то подумал, что им нужно что-то сделать, чтобы тело никуда не уплыло. Они как-то сообразили, что это может создать им неприятности, если тело среди ночи уплывет. Взяли фонарики и пробрались к реке. Поднялся ветер, холодный, и речные волны плескали в песчаный берег. Один из мужчин, не знаю кто, может, и Стюарт, он бы мог такое сделать, забрел в воду, и взял девушку за пальцы, и подтащил ее, по-прежнему лицом вниз, поближе к берегу, на мелководье, а потом взял отрезок нейлонового троса и обвязал им ей запястье, а затем привязал трос к корням дерева, и все это время фонарики мужчин играли по девушкиному телу. После они вернулись в лагерь и пили еще виски. Затем легли спать. Наутро, в субботу, приготовили завтрак, выпили много кофе, еще виски, а потом разошлись рыбачить: двое вверх по течению, двое вниз.

Тем вечером, после того как приготовили свою рыбу с картошкой и выпили еще кофе и виски, они отнесли посуду к реке и сполоснули ее в нескольких ярдах от того места, где в воде лежало тело. Потом снова пили, а потом вытащили карты и играли, и пили, покуда карты вообще разбирать не перестали. Верн Уильямз заснул, а остальные рассказывали грубые истории и рассказывали о вульгарных или нечестных проделках из прошлого, и о девушке никто не вспоминал, покуда Гордон Джонсон, который на минуту забылся, не заметил что-то о том, до чего твердая форель, которую они поймали, и до чего ужасно холодная вода в реке. Тогда они перестали разговаривать, но продолжали пить, пока один из них не споткнулся и не упал боком на фонарь, и вот после этого они залезли к себе в спальники.

Наутро встали они поздно, выпили еще виски, немного половили рыбу, продолжая пить виски. Затем в час дня, в воскресенье, на день раньше, чем собирались, решили уехать. Разобрали палатки, свернули спальники, собрали все сковородки, котелки, рыбу и снасти и снялись с места. На девушку перед уходом они больше не смотрели. Дошли до машины, а по шоссе ехали молча, пока не добрались до телефона. Стюарт позвонил в контору шерифа, а остальные стояли вокруг на жарком солнце и слушали. Человеку на другом конце провода он назвал все их имена – им нечего скрывать, они ничего не стыдились, – и согласился подождать на станции обслуживания, пока кто-нибудь не подъедет за более подробными ориентирами и индивидуальными показаниями.

Домой он приехал в тот вечер в одиннадцать. Я уже спала, но проснулась, услышав его в кухне. Нашла его у холодильника – он к нему прислонялся и пил пиво из банки. Обхватил меня тяжелыми руками и потер ладонями мне по спине вверх и вниз – теми же руками, думала я, с какими уезжал два дня назад.

В постели он вновь положил на меня руки, а потом подождал, как будто о чем-то задумался. Я слегка повернулась, затем шевельнула ногами. После, знаю, он еще долго не спал, поскольку не спал он, когда я засыпала; и позднее, когда я на минуту шевельнулась, приоткрыв глаза, снаружи уже был почти день, пели птицы, а он лежал на спине, курил и смотрел на зашторенное окно. В полусне я назвала его по имени, но он не ответил. Я опять заснула.

Утром он встал, не успела я еще выбраться из постели, – посмотреть, есть ли об этом что-то в газете, полагаю. Телефон начал звонить вскоре после восьми.

– Идите к черту, – услышала я, как он кричит в трубку. Минуту спустя телефон зазвонил снова, и я поспешила в кухню. – Мне нечего больше добавить, кроме того, что я уже сообщил шерифу. Вот именно! – Он шваркнул трубкой.

– Что происходит? – в тревоге спросила я.

– Сядь, – медленно сказал он. Пальцы его скребли, скребли щетину у него на скулах. – Я должен кое-что тебе рассказать. Пока мы рыбачили, кое-что случилось. – Мы сели друг напротив дружки за стол, и тут он мне и рассказал.

Пока он говорил, я пила кофе и взирала на него. Потом прочла сообщение в газете, которую он толкнул мне по столу: «…неустановленная девушка в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет… тело провело в воде от трех до пяти дней… вероятный мотив – изнасилование… предварительный осмотр свидетельствует о смерти через удушение… порезы и кровоподтеки на грудях и в области таза… вскрытие… дело об изнасиловании, расследование ведется».

– Ты должна понять, – сказал он. – Не смотри на меня так. Будь теперь осторожнее, я вот к чему. Не бери в голову, Клэр.

– Почему ты мне вчера вечером ничего не сказал? – спросила я.

– Просто… не сказал. Ты это о чем? – сказал он.

– Сам знаешь, о чем я, – сказала я. Посмотрела на его руки, на широкие пальцы, костяшки в волосах, шевелятся, вот прикуривают сигарету, те пальцы, что двигались по мне вчера ночью.

Он пожал плечами.

– Какая разница, вчера вечером, сегодня утром? Поздно было. Ты сонная была, я подумал, что подожду до утра, а потом скажу. – Он выглянул в патио: с лужайки на стол для пикников прилетела малиновка и взялась чистить перышки.

– Это же неправда, – сказала я. – Вы ж не оставили ее там просто так?

Он быстро обернулся и сказал:

– Что я сделал? Послушай меня теперь внимательно, раз и навсегда. Ничего не произошло. Мне не о чем жалеть и не в чем себя чувствовать виноватым. Ты меня слышишь?

Я встала из-за стола и ушла в комнату Дина. Он уже не спал, в одной пижаме собирал головоломку. Я помогла ему найти одежду, а потом снова ушла на кухню и выставила на стол его завтрак. Телефон звонил еще дважды или трижды, и всякий раз Стюарт разговаривал отрывисто и был зол, когда вешал трубку. Он позвонил Мелу Дорну и Гордону Джонсону и поговорил с ними, медленно, серьезно, а потом открыл пиво и выкурил сигарету, пока Дин ел, расспрашивал его о школе, о друзьях и проч., в точности как будто ничего не случилось.

Дину хотелось знать, чем он занимался, пока его не было, и Стюарт вынул из морозилки рыбу и показал ему.

– Я отвезу его к твоей матери на день, – сказала я.

– Конечно, – сказал Стюарт и посмотрел на Дина, который держал одну замороженную форель. – Если хочешь и если он хочет, то есть. Это не обязательно, знаешь. Ничего такого не происходит.

– Мне бы все равно хотелось, – сказала я.

– А мне там можно пойти купаться? – спросил Дин и вытер пальцы о штаны.

– Думаю, да, – сказал я. – День теплый, поэтому бери купальный костюм, и я уверена, что твоя бабушка разрешит.

Стюарт закурил и посмотрел на нас.

Мы с Дином поехали через весь город к матери Стюарта. Она живет в многоквартирном доме с бассейном и сауной. Зовут ее Кэтрин Кейн. Фамилия ее, Кейн, – такая же, как у меня, что кажется невозможным. Много лет назад, рассказывал мне Стюарт, друзья называли ее Кексиком. Она высокая холодная женщина со светлыми до белизны волосами. От нее у меня возникает такое чувство, что она вечно судит, судит. Я тихо кратко объясняю ей, что произошло (она еще не читала газету), и обещаю забрать Дина вечером.

– Он прихватил купальный костюм, – говорю я. – Нам со Стюартом нужно кое о чем поговорить, – неопределенно добавляю я. Она вперяется в меня поверх очков. Затем кивает и поворачивается к Дину со словами:

– Как поживаешь, мой мужчинка? – Нагибается и обхватывает его руками. Снова смотрит на меня, когда я открываю дверь, чтоб уйти. Умеет она так на меня смотреть, ничего не говоря.

Когда я возвращаюсь домой, Стюарт что-то ест за столом и пьет пиво…

Немного погодя я сметаю разбитые тарелки и стекло и выхожу наружу. Стюарт теперь лежит навзничь на траве, газета и банка пива под рукой, пялится в небо. Дует ветерок, но на улице тепло и кричат птицы.

– Стюарт, мы бы могли прокатиться? – говорю я. – Куда угодно.

Он перекатывается, и смотрит на меня, и кивает.

– Пива прихватим, – говорит он. – Надеюсь, ты от этого отошла. Попробуй понять, больше я ничего не прошу. – Он встает на ноги и касается моего бедра, проходя мимо. – Дай мне минутку, и я буду готов.

Мы едем через город, не разговаривая. Еще не выехав за город, он останавливается у придорожного рынка за пивом. Сразу за дверью замечаю большущую стопку газет. На верхней ступеньке толстая женщина в ситцевом платье протягивает маленькой девочке лакричную палочку. Через несколько минут переезжаем ручей Эверсон и сворачиваем на площадку для пикников в нескольких футах от воды. Ручей течет под мостом и впадает в большой пруд в нескольких сотнях ярдов дальше. По берегам пруда под ивами разбросано с дюжину мужчин и мальчишек, рыбачат.

Столько воды так близко к дому, зачем ему обязательно было ехать на рыбалку в такую даль?

– Зачем тебе понадобилось ехать туда, а не куда-то еще? – спрашиваю я.

– К Начесу? Мы всегда туда ездим. Каждый год, минимум по разу. – Мы сидим на скамейке на солнышке, и он открывает две банки пива и одну передает мне. – Откуда мне, к черту, было знать, что такое случится? – Он качает головой и жмет плечами, как будто произошло все много лет назад или с кем-то другим. – Наслаждайся этим днем, Клэр. Смотри, какая погода.

– Говорили, что они невиновны.

– Кто? Ты о чем это?

– О братьях Мэддокс. Они убили девушку по имени Арлин Хабли возле городка, где я росла, а потом отрезали ей голову и швырнули тело в реку Кли-Элам. Мы с ней в одну среднюю школу ходили. Это случилось, когда я девчонкой была.

– Ну и о чертовне же ты думаешь, – говорит он. – Кончай давай. А то я через минуту беситься начну. Как тебе такое? Клэр?

Я смотрю на ручей. Плыву к ручью, глаза открыты, лицом вниз, пялюсь на камни и мох на дне, пока меня не выносит в озеро, где меня подталкивает ветерок. Ничего не изменится. Мы будем так все дальше, дальше, дальше и дальше. Мы даже сейчас будем дальше, как будто ничего не произошло. Я смотрю на него через пикниковый стол с таким накалом, что он спадает с лица.

– Не знаю, что с тобой не так, – говорит он. – Не знаю…

Я даю ему пощечину, не успев сообразить. Вскидываю руку, долю секунды выжидаю, а потом жестко хлещу ему по щеке. Дичь какая-то, думаю я, хлеща его. Нам нужно сплести пальцы. Нужно помогать друг дружке. Дичь какая-то.

Он перехватывает мое запястье, не успеваю я ударить его снова, и заносит свою руку. Я вжимаю голову в плечи, выжидая, и вижу, как что-то возникает у него в глазах, а затем отскакивает прочь. Он роняет руку. Я еще быстрее кружу и кружу по пруду.

– Пойдем, садись в машину, – говорит он. – Отвезу тебя домой.

– Нет, нет, – говорю я, отстраняясь от него.

– Пошли, – говорит он, – черт бы его драл… Ты несправедлива ко мне, – говорит он потом уже в машине. Мимо окна пролетают поля, деревья и фермерские дома. – Ты несправедлива. Ни к кому из нас. Или к Дину, я мог бы добавить. Подумай минутку о Дине. Подумай обо мне. Подумай о ком-нибудь, кроме себя, для разнообразия.

Я теперь ничего не могу ему сказать. Он старается сосредоточиться на дороге, но все время поглядывает в зеркальце заднего вида. Краем глаза смотрит на сиденье рядом, где я сижу, подобрав под себя колени. На плечо и одну сторону лица мне сияет солнце. Не сбавляя хода, он открывает еще пиво и пьет из банки, затем сует ее себе между ног и выдыхает. Он знает. Я б могла рассмеяться ему в лицо. Могла б зарыдать.

Стюарт полагает, будто дает мне сегодня утром поспать. Но проснулась я задолго до будильника, думала, лежа на дальнем краю кровати, подальше от его волосатых ног и его толстых, спящих пальцев. Он собирает Дина в школу, затем бреется, одевается и вскоре после сам едет на работу. Дважды заглядывает в спальню и покашливает, но глаза я держу закрытыми.

На кухне обнаруживаю записку от него, подписанную: «Люблю». Сажусь в уголок для еды на солнышке и пью кофе, а на записке оставляю кофейное кольцо. Телефон звонить перестал, уже что-то. С прошлого вечера никаких больше звонков. Я смотрю на газету и поворачиваю ее на столе туда и сюда. Затем придвигаю ближе и читаю, что в ней говорится. Тело по-прежнему не опознано, не востребовано, очевидно, его никто не хватился. Но последние двадцать четыре часа мужчины изучали его, вставляли в него всякое, разрезали, взвешивали, снова собирали воедино, зашивали, искали точную причину и мгновение смерти. И свидетельства изнасилования. Уверена, они надеются на изнасилование. От изнасилования легче будет понять. В газете говорится, что ее перевезут в похоронную контору «Кит и Кит» впредь до распоряжений. Людей просят сообщать то, что им известно, и т. д.

Определенно же вот что: 1) людям больше нет дела до того, что происходит с другими, и 2) ничего больше не составляет теперь никакой разницы. Поглядите, что произошло. И все равно для Стюарта и меня ничего не изменится. По-настоящему не изменится, я имею в виду. Мы будем стареть, оба, это уже видно по нашим лицам, например, в зеркале ванной по тем утрам, когда мы умываемся одновременно. А что-то вокруг нас изменится, станет легче или трудней, не одно, так другое, но по-настоящему каким-то иным не станет никогда. Я в этом убеждена. Мы приняли свои решения, жизни наши приведены в действие и будут тянуться дальше и дальше, пока не остановятся. Но если это правда, тогда что? В том смысле, что, если ты в это веришь, но никак не раскрываешь, пока однажды не происходит такое, чему полагается что-то изменить, но ты потом видишь, что в конце концов ничего не поменяется. Тогда что? Между тем люди вокруг тебя продолжают разговаривать и вести себя так, будто ты тот же человек, что и вчера, или накануне вечером, или пятью минутами раньше, но ты-то уже преодолеваешь кризис, у тебя сердце по ощущению повреждено…

Прошлое неясно. Как будто пленкой затянуты те прежние годы. Не могу быть уверена, что происходившее со мной, как его помню, действительно со мной происходило. Жила-была девочка, у которой были мама и папа: папа заправлял маленьким кафе, где мама работала официанткой и кассиршей, – как во сне, девочка миновала начальную школу и среднюю школу, а потом, через год-два, поступила в школу секретарш. Позднее, гораздо позднее – что произошло со временем между одним и другим? – она уже в другом городе, работает в приемной фирмы электронных деталей и знакомится с одним инженером, который приглашает ее на свидание. Со временем, видя, что такова его цель, она ему позволяет себя соблазнить. У нее в то время была интуиция, некое прозрение насчет соблазнения, которое впоследствии она, как бы ни старалась, припомнить не могла. Немного погодя они решают пожениться, но прошлое, ее прошлое, уже ускользает. Будущее – нечто такое, чего она не способна вообразить. Она улыбается, как будто у нее есть тайна, когда думает о будущем. Однажды при особенно скверной ссоре, она теперь уже и не помнит, из-за чего, лет через пять или около того после того, как они поженились, он ей сообщает, что однажды эта связь (его слова: «эта связь») закончится насилием. Она это помнит. Закладывает это куда-то в архив и начинает время от времени повторять вслух. Иногда все утро она проводит на коленках в песочнице за гаражом, где играет с Дином и одним-двумя его друзьями. Но каждый день в четыре у нее начинает болеть голова. Она держится за лоб, и от боли у нее все плывет перед глазами. Стюарт просит ее сходить к врачу, и она идет, втайне довольная заботливым вниманием врача. Ненадолго она уезжает в то место, которое врач рекомендует. Из Огайо спешно приезжает его мать приглядывать за ребенком. Но она, Клэр – Клэр портит все и возвращается домой через несколько недель. Его мать съезжает из их дома, и снимает квартиру на другом краю города, и умащивается там, словно бы выжидая. Однажды ночью в постели, когда оба они уже почти спят, Клэр рассказывает ему, как слышала других пациенток в «ДеВитте», они обсуждали фелляцию. Она думает, что ему захотелось бы это услышать. Улыбается в темноте. Стюарт доволен, когда это слышит. Гладит ее по руке. Все будет хорошо, говорит он. Отныне все станет иначе и лучше для них. Он получил повышение и значительную прибавку. Они даже купили вторую машину, «универсал», ее машину. Они собираются жить здесь и сейчас. Он говорит, что чувствует себя способным расслабиться впервые за много лет. В темноте он дальше гладит ее по руке… Играть в кегли и карты он продолжает регулярно. Со своими тремя друзьями ездит на рыбалку.

В тот вечер происходят три вещи: Дин говорит, что дети в школе ему рассказали, что его отец нашел в реке мертвое тело. Он желает об этом знать.

Стюарт быстро объясняет, выпустив почти всю историю, говоря только: да, он и еще трое действительно нашли тело, когда были на рыбалке.

– А что за тело? – спрашивает Дин. – Это девочка была?

– Да, это была девочка. Женщина. Потом мы позвонили шерифу. – Стюарт смотрит на меня.

– А что он сказал? – спрашивает Дин.

– Что сам этим займется.

– А на что похоже? Страшное?

– Хватит разговоров, – говорю я. – Сполосни свою тарелку, Дин, и можешь идти из-за стола.

– Но как оно выглядело? – упорствует он. – Я хочу знать.

– Ты меня слышал, – говорю я. – Ты слышал, что я сказала, Дин? Дин! – Мне хочется его встряхнуть. Хочется трясти его, пока не заплачет.

– Делай, что мать велела, – спокойно говорит ему Стюарт. – Это было просто тело, и рассказывать там больше не о чем.

Я убираю со стола, когда Стюарт подходит ко мне сзади и трогает меня за руку. Пальцы его жгут. Вздрогнув, я чуть не роняю тарелку.

– Что с тобой такое? – спрашивает он, опуская руку. – Скажи мне, Клэр, в чем дело?

– Ты меня напугал, – говорю я.

– Я не о том. Мне же можно касаться тебя, а ты при этом не будешь из кожи выпрыгивать. – Он встает передо мной, чуть ухмыляясь, стараясь перехватить мой взгляд, а потом обнимает меня за талию. Другой рукой берет мою свободную руку и кладет ее себе на штаны спереди.

– Прошу тебя, Стюарт. – Я отстраняюсь, и он делает шаг назад и щелкает пальцами.

– Тогда к черту, – говорит он. – Пусть так будет, если хочешь. Но только запомни.

– Что запомнить? – быстро говорю я. Смотрю на него и затаиваю дыхание.

Он жмет плечами.

– Ничего, ничего, – говорит он и трещит костяшками.

Второе, что происходит: пока мы смотрим тем вечером телевизор, он в своем кожаном кресле с откидной спинкой, я на диване под одеялом и с журналом, в доме тихо, если не считать телевизора, передачу прерывает голос и сообщает, что убитую девушку опознали. Подробности последуют в одиннадцатичасовом выпуске новостей.

Мы переглядываемся. Через несколько минут он встает и говорит, что сделает выпить на сон грядущий. Хочу ли я?

– Нет, – говорю я.

– Я не против пить один, – говорит он. – Подумал, что спрошу.

Мне видно, что это его как-то смутно задело, и отвожу взгляд, я стыжусь и все же одновременно злюсь.

Он долго не возвращается из кухни, но выходит с выпивкой, когда начинаются новости.

Сперва диктор повторяет сюжет о четверых местных рыболовах, обнаруживших тело, затем станция показывает школьную выпускную фотографию девушки – темноволосой, с круглым лицом и полными губами в улыбке, потом кадры девушкиных родителей, входящих в похоронное бюро на опознание. Ошеломленные, печальные, они медленно шаркают по тротуару к передним ступенькам, где стоит мужчина в черном костюме, ждет их и придерживает дверь. Затем – казалось, прошла всего лишь секунда, как будто они просто скрылись за дверью, повернулись там и вышли снова наружу, – ту же пару показывают опять: они выходят из мертвецкой, женщина в слезах, закрывает лицо носовым платком, мужчина останавливается ровно для того, чтобы сказать репортеру:

– Это она, это Сьюзен. Я сейчас ничего не могу сказать. Надеюсь, найдут того или тех, кто это сделал, пока такого не произошло снова. Все это насилие… – Он вяло машет в сторону телекамеры. Потом мужчина и женщина садятся в старую машину и, отъехав, вливаются в предвечерний поток уличного движения.

Дальше диктор говорит, что девушка, Сьюзен Миллер, ушла после работы – кассиршей в кинотеатре в Саммите, городке в 120 милях к северу от нашего. Перед кинотеатром остановилась зеленая машина последней модели, и девушка – по словам очевидцев, похоже было, что она ее ждала, – подошла к машине и села в нее, и это заставило власти подозревать, что водитель был ее другом или хотя бы знакомым. Властям хотелось бы опросить водителя зеленой машины.

Стюарт прокашливается, затем откидывается на спинку кресла и отпивает из стакана.

Третье происшедшее – то, что после новостей Стюарт потягивается, зевает и смотрит на меня. Я встаю и принимаюсь стелить себе на диване.

– Что ты делаешь? – недоуменно говорит он.

– Я не сонная, – говорю я, избегая его взгляда. – Думаю, спать пока не буду, а потом что-нибудь почитаю, пока не усну.

Он пристально смотрит, как я расстилаю по дивану простыню. Когда направляюсь за подушкой, он становится в дверях спальни, загораживая мне проход.

– Спрошу у тебя еще раз, – говорит он. – Ты какого черта рассчитываешь добиться?

– Мне сегодня нужно побыть с собой, – говорю я. – Мне просто нужно время подумать.

Он выдыхает.

– Думаю, этим ты совершаешь большую ошибку. Думаю, тебе лучше еще разок подумать о том, что ты делаешь. Клэр?

Не могу ответить. Не знаю, что хочу сказать. Я поворачиваюсь и начинаю подтыкать уголки одеяла. Он пялится на меня еще минуту, а потом я вижу, как он вздергивает плечи.

– Тогда как тебе угодно. Вообще поебать, что ты делаешь, – говорит он, поворачивается и уходит по коридору, чеша себе шею.

Сегодня утром я читаю в газете, что служба по Сьюзен Миллер пройдет в Часовне сосен в Саммите, в два часа на следующий день. Кроме того, полиция сняла показания с трех человек, видевших, как она садилась в зеленый «шевроле», но регистрационного номера машины у них по-прежнему нет. Но уже становится теплее, следствие продолжается. Я долго сижу с газетой, раздумывая, а потом звоню записаться к парикмахерше.

Сижу под феном с журналом на коленях, пока Милли делает мне ногти.

– Завтра на похороны еду, – говорю я после того, как мы немного поговорили о девушке, которая тут больше не работает.

Милли поднимает на меня взгляд, а потом опять смотрит на мои пальцы.

– Мне жаль это слышать, миссис Кейн. Жалость какая.

– Хоронят юную девушку, – говорю я.

– Такие хуже всего. У меня сестра умерла, когда я девчонкой была, и я до сих пор от этого не оправилась. А кто умер? – говорит она через минуту.

– Одна девушка. Мы были не слишком-то близки, знаете, но все равно.

– Очень скверно. Мне правда жаль. Но мы вас к этому подготовим, не беспокойтесь. Как смотрится?

– Смотрится… отлично. Милли, а вы когда-нибудь хотели стать кем-то другим или же просто никем, ничем, вообще ничем?

Она смотрит на меня.

– Не могу сказать, что мне когда-нибудь так было, нет. Нет, будь я кем-нибудь другим, я б тогда боялась, что мне может не понравиться, кто я. – Она держит меня за пальцы и, кажется, о чем-то думает с минуту. – Не знаю, просто не знаю… Теперь дайте мне другую вашу руку, миссис Кейн.

В одиннадцать того же вечера я еще раз стелю себе на диване, и Стюарт теперь просто смотрит на меня, перекатывает язык во рту и уходит по коридору в спальню. Среди ночи я просыпаюсь и слушаю, как ветер лупит калиткой о забор. Просыпаться я не хочу и долго лежу с закрытыми глазами. Наконец встаю и иду с подушкой по коридору. У нас в спальне горит свет, а Стюарт спит на спине с открытым ртом, тяжело дышит. Я вхожу в комнату Дина и ложусь к нему в постель. Во сне он сдвигается, давая мне место. С минуту я там лежу, а потом обнимаю его, уткнувшись лицом ему в волосы.

– Что такое, мама? – говорит он.

– Ничего, милый. Засыпай опять. Ничего, все в порядке.

Поднимаюсь я, когда слышу будильник Стюарта, ставлю кофе и готовлю завтрак, пока он бреется.

Он возникает в дверях кухни, полотенце через голое плечо, оценивает.

– Вот кофе, – говорю я. – Яйца будут готовы через минуту.

Он кивает.

Я бужу Дина, и мы втроем завтракаем. Разок-другой Стюарт взглядывает на меня так, будто хочет что-то сказать, но всякий раз я спрашиваю Дина, не хочет ли он еще молока, еще тост и проч.

– Позвоню тебе сегодня, – говорит Стюарт, открывая дверь.

– Меня сегодня, наверное, не будет дома, – быстро говорю я. – Мне сегодня много чего нужно сделать. На самом деле я и к ужину могу задержаться.

– Ладно. Конечно. – Он хочет знать, он перекладывает портфель из одной руки в другую. – Может, вечером выйдем поужинать? Как бы тебе это понравилось? – Он не сводит с меня взгляда. Он уже забыл о девушке. – У тебя… все в порядке?

Я подхожу поправить ему галстук, после чего роняю руку. Он хочет поцеловать меня на прощанье. Я отхожу на шаг назад.

– Тогда хорошего тебе дня, – наконец говорит он. Затем поворачивается и идет по дорожке к своей машине.

Я тщательно одеваюсь. Примеряю шляпку, которую не надевала несколько лет, и смотрюсь в зеркало. Потом снимаю шляпку, слегка крашусь и пишу записку Дину.

Милый, у мамы сегодня днем есть дела, но потом она вернется домой. Тебе нужно посидеть дома или поиграть на задворках, пока кто-нибудь из нас не вернется домой.

Люблю.

Я смотрю на слово «Люблю», а потом его подчеркиваю. Пока пишу, соображаю, что не знаю, как пишется «задворки», в одно слово или в два. Никогда об этом раньше не задумывалась. Размышляю об этом, а потом провожу черту и делаю из него два слова.

Останавливаюсь заправиться и спрашиваю, как ехать в Саммит. Бэрри, сорокалетний усатый механик, выходит из туалета и опирается на передний брызговик, а второй человек, Льюис, вставляет шланг в бак и начинает медленно протирать ветровые стекла.

– Саммит, – говорит Бэрри, поглядывая на меня и оглаживая пальцем свои усы с каждой стороны. – Лучшего способа добраться до Саммита нет, миссис Кейн. Ехать два, два с половиной часа что туда, что обратно. По горам. Такая себе поездочка для женщины. Саммит? А что в Саммите, миссис Кейн?

– У меня дело, – говорю я со смутной тягостью. Льюис отошел обслужить другую машину.

– А. Что ж, не будь я тут так занят… – он показывает большим пальцем на ремонтный бокс, – …я бы предложил отвезти вас в Саммит и обратно. Дорога не то чтоб хорошая. В смысле она годная, просто там много поворотов и так далее.

– Со мной все будет в порядке. Но спасибо. – Он склоняется к брызговику. Я чувствую его взгляд, когда открываю сумочку.

Бэрри принимает кредитную карточку.

– Ночью только не езжайте, – говорит он. – Дорога не так уж и хороша, говорю же, и хотя я бы что угодно поставил на то, что у вас с этой машиной никаких хлопот не будет, никогда нельзя быть уверенным, что колесо не спустит или еще что-нибудь. Чтоб уж наверняка, я б лучше проверил эти покрышки. – Он постукивает ботинком по одному переднему колесу. – Сейчас загоним на подъемник. Много не займет.

– Нет-нет, все в порядке. Правда, я не могу больше времени тратить. Шины, по-моему, выглядят прекрасно.

– Займет одну минуту, – говорит он. – Чтоб уж наверняка.

– Я сказала, нет. Нет! Выглядят нормально. Мне пора ехать, Бэрри…

– Миссис Кейн?

– Мне уже пора.

Я что-то подписываю. Он отдает мне квитанцию, карточку, какие-то марки. Я все складываю в сумочку.

– Вы полегче там, – говорит он. – Увидимся.

Дожидаясь выезда на дорогу, я оглядываюсь и вижу, как он наблюдает. Закрываю глаза, затем открываю их. Он машет.

Я сворачиваю на первом светофоре, затем поворачиваю снова и еду, пока не добираюсь до шоссе и не читаю знак: «САММИТ 117 миль». Сейчас половина одиннадцатого и тепло.

Шоссе огибает городок с краю, затем проходит через фермерские угодья, сквозь поля овса и сахарной свеклы, яблоневые сады, а здесь и там на открытых выгонах пасутся маленькие стада. Затем все меняется, ферм становится меньше и меньше, они теперь скорее хижины, а не дома, и сады сменяются купами строевого леса. Как-то вдруг я оказываюсь в горах, и справа, далеко внизу мелькает река Начес.

Немного погодя за мной пристраивается зеленый пикап и остается у меня позади на много миль. Я все время сбрасываю скорость не в то время, надеясь, что он меня обгонит, а потом разгоняюсь, снова не в то время. Стискиваю руль, пока пальцам не становится больно. Затем на долгом чистом отрезке он действительно меня обгоняет, но с минуту держится рядом, коротко стриженный мужчина в синей рабочей рубашке, ему чуть за тридцать, и мы смотрим друг на дружку. Потом он машет, дважды сигналит и уходит вперед.

Я сбрасываю скорость и отыскиваю местечко, грунтовку, отходящую от обочины, выезжаю на нее и выключаю зажигание. Где-то ниже за деревьями шумит река. Впереди меня грунтовка уходит куда-то в деревья. Потом я слышу, как возвращается пикап.

Я завожу мотор, как раз когда грузовичок подъезжает ко мне сзади. Запираю дверцы и поднимаю окна. У меня на лице и руках выступает пот, когда я переключаю сцепление, но ехать мне некуда.

– Вы в порядке? – спрашивает мужчина, подходя к машине. – Здрасьте. Здрасьте там. – Он постукивает по стеклу. – У вас все в норме? – Руками он опирается на дверцу и приближает лицо к окну.

Я пялюсь на него и не могу подобрать слова.

– Я, когда вас обогнал, немножко сбавил ход, – говорит он, – а когда не увидел вас в зеркале, съехал на обочину и подождал пару минут. Когда вы все равно не появились, я решил, что лучше будет вернуться и проверить. У вас все в порядке? Вы чего там заперлись?

Я качаю головой.

– Ладно вам, опустите стекло. Эй, а вы уверены, что у вас все хорошо? А? Знаете, не годится женщине одной эдак носиться по стране. – Он качает головой и смотрит на шоссе, а потом опять на меня. – Да ладно же, опустите окно, а? Так и не поговорить толком.

– Прошу вас, мне нужно ехать.

– Дверь откройте, ладно? – говорит он, как будто не слушает. – Хотя бы окно опустите. Вы там задохнетесь. – Он смотрит на мои груди и ноги. Юбка задралась у меня на коленях. Глаза его задерживаются на моих ногах, но я сижу неподвижно, боясь пошевельнуться.

– Я хочу задохнуться, – говорю я. – Я и задыхаюсь, разве не видите?

– Что за чертовня? – говорит он и отходит от дверцы. Поворачивается и идет назад к своему грузовичку. Затем в боковое зеркальце я вижу, как он возвращается, и закрываю глаза.

– Не хотите, чтоб я ехал за вами к Саммиту или как-то? Я-то не против. У меня сегодня утром есть лишнее время.

Я снова качаю головой.

Он колеблется, а потом пожимает плечами.

– Пусть тогда будет по-вашему, – говорит он.

Я жду, когда он выедет на шоссе, а потом и сама выезжаю задним ходом. Он переключает сцепление и медленно отъезжает, поглядывая на меня в зеркальце заднего вида. Я останавливаю машину на обочине и кладу голову на руль.

Гроб закрыт и весь в плоских букетиках. Орган начинает играть вскоре после того, как я сажусь в глубине часовни. Начинают гуськом входить люди, отыскивают, где сесть, некоторые средних лет и постарше, но большинству чуть за двадцать или они даже моложе. Это люди, которым, судя по виду, неловко в костюмах и галстуках, в спортивных пиджаках и брючках, в темных платьях и кожаных перчатках. Один мальчик в штанах клеш и желтой рубашке с коротким рукавом садится на стул рядом с моим и принимается кусать губы. С одной стороны часовни открывается дверь, и я поднимаю взгляд, и на минуту стоянка мне напоминает луг, но затем на окнах машин вспыхивает солнце. Кучкой входят родственники и скрываются в зашторенной части сбоку. Скрипят стулья, когда они усаживаются. Через несколько минут встает плотный блондин в темном костюме и просит нас склонить головы. Он произносит нам, живущим, краткую молитву, а когда заканчивает, просит нас молча помолиться за упокой души Сьюзен Миллер, преставившейся. Я закрываю глаза и вспоминаю ее портрет в газете и по телевизору. Вижу, как она выходит из кинотеатра и садится в зеленый «шевроле». Потом представляю себе ее путешествие вниз по реке, ее нагое тело бьется о валуны, за него цепляются ветви, тело плывет и переворачивается, волосы струятся в воде. Потом руки и волосы запутываются в нависающих ветках, держатся, пока туда не выходят четверо мужчин и не пялятся на нее. Я могу увидеть, как мужчина, который пьян (Стюарт?), берет ее за запястье. Кто-нибудь еще тут знает об этом? Что, если б эти люди об этом узнали? Я оглядываю другие лица. Следует провести связь между этим вот, этими событиями, этими лицами, если я сумею ее отыскать. Голова у меня ноет от усилия ее найти.

Он говорит о дарах Сьюзен Миллер: жизнерадостности и красоте, изяществе и бодрости духа. За шторой кто-то откашливается, кто-то еще всхлипывает. Начинается органная музыка. Служба окончена.

Вместе с остальными я медленно прохожу мимо гроба. Потом выхожу на крыльцо часовни и в яркий, жаркий послеполуденный свет. Пожилая женщина, хромающая вниз по лестнице передо мной, добирается до тротуара и озирается, взгляд ее падает на меня.

– Что ж, они его поймали, – говорит она. – Если это утешает. Сегодня утром арестовали. Я по радио услышала перед тем, как прийти. Парень прямо отсюда, из города. Волосатик, как могли б догадаться. – Мы проходим несколько шагов по жаркому тротуару. Люди заводят машины. Я вытягиваю руку и держусь на стояночный счетчик. От полированных капотов и брызговиков мельком отскакивает солнце. Голова у меня плывет. – Он признал, что в тот вечер у них с ней были отношения, но говорит, что не убивал ее. – Она фыркает. – Вам так же хорошо известно, как и мне. Но его, вероятно, условно освободят, а потом и вообще выпустят.

– Он мог действовать и не один, – говорю я. – Им нужно точно убедиться. Может, он кого-то покрывает, брата или каких-нибудь дружков.

– Я этого ребенка знала с тех пор, как она маленькой девочкой была, – продолжает женщина, и губы у нее дрожат. – Бывало, приходила ко мне, а я ей печенье пекла и кормила им перед телевизором. – Она отводит взгляд и принимается качать головой, а по щекам у нее катятся слезы.

Стюарт сидит за столом, и перед ним выпивка. Глаза у него красные, и с минуту я думаю, что он плакал. Он смотрит на меня и ничего не говорит. В какой-то дикий миг мне кажется: что-то произошло с Дином, – и сердце у меня переворачивается.

– Где он, – спрашиваю я. – Где Дин?

– Снаружи, – говорит он.

– Стюарт, я так боюсь, так боюсь, – говорю я, опираясь на дверь.

– Чего ты боишься, Клэр? Скажи мне, милая, и, может, я сумею помочь. Мне бы хотелось помочь, только испытай меня. Для этого мужья и нужны.

– Не могу объяснить, – говорю я. – Просто боюсь. Такое ощущение, такое ощущение, такое ощущение…

Он допивает из стакана и встает, не отводя от меня взгляд.

– Думаю, я знаю, что тебе нужно, милая. Давай я сыграю в доктора, ладно? Ты просто не бери в голову. – Он вытягивает руку и обхватывает меня ею за талию, а другой рукой начинает расстегивать на мне жакет, за ним и блузку. – Делу время, – говорит он, пытаясь шутить.

– Не сейчас, прошу тебя, – говорю я.

– «Не сейчас, прошу тебя», – говорит он, передразнивая. – Ничего не проси. – Затем он делает шаг мне за спину и захватывает рукой мне талию. Одна его ладонь проскальзывает мне под бюстгальтер.

– Стой, стой, стой, – говорю я. Наступаю ему на ногу.

А потом меня поднимает, и потом я падаю. Сижу на полу, глядя на него снизу, и шея у меня болит, а юбка задралась на коленях. Он нагибается и говорит:

– Иди к черту тогда, слышишь, сука? Чтоб у тебя пизда выпала, прежде чем я до нее снова дотронусь. – Он разок всхлипывает, и я понимаю, что он ничего не может поделать, сам себе он тоже не может помочь. На меня накатывает жалость к нему, пока он направляется в гостиную.

Вчера он не ночевал дома.

Сегодня утром – цветы, красные и желтые хризантемы. Я пью кофе, когда звонят в дверь.

– Миссис Кейн? – говорит молодой человек, держа коробку с цветами.

Я киваю и туже запахиваю халат у горла.

– Тот, кто звонил, сказал, что вы поймете. – Мальчик смотрит на мой халат, открытый у горла, и прикасается к кепке. Стоит, расставив ноги, стопы плотно утвердились на верхней ступеньке, как будто просит меня потрогать его там. – Приятного вам дня, – говорит он.

Немного погодя звонит телефон, и Стюарт говорит:

– Милая, ты как? Сегодня домой буду пораньше, я тебя люблю. Ты меня слышала? Я тебя люблю, прости меня, я тебе возмещу. До свиданья, мне сейчас надо бежать.

Я ставлю цветы в вазу на середине обеденного стола, а потом переношу свои вещи в свободную спальню.

Вчера вечером, около полуночи, Стюарт ломает замок у меня на двери. Делает это просто для того, чтобы показать, что может, предполагаю я, потому что он ничего не делает, когда дверь распахивается, только стоит там в одном исподнем с удивленным и дурацким видом, а гнев соскальзывает у него с лица. Медленно захлопывает дверь, и через несколько минут я слышу, как он в кухне открывает лоток с кубиками льда.

Сегодня он мне звонит сообщить, что попросил свою мать пожить с нами несколько дней. Минуту я выжидаю, думая об этом, а потом вешаю трубку, пока он еще говорит. Но немного погодя набираю его номер на работе. Когда он наконец берет трубку, я говорю:

– Это не имеет значения, Стюарт. Вот правда, говорю тебе, это никаким боком не имеет значения.

– Я тебя люблю, – говорит он.

Он говорит что-то еще, и я слушаю, и медленно киваю. Мне сонно. Затем я просыпаюсь и говорю:

– Ради всего святого, Стюарт, она была еще ребенком.