Дж. П. и я – на крыльце заведения Фрэнка Мартина для просушки. Как и все остальные тут, Дж. П. в первую и главную очередь пьяница. Но еще он трубочист. Здесь он впервые, и ему страшно. Я уже бывал здесь разок. Что тут сказать? Вернулся. Настоящее имя Дж. П. – Джо Пенни, но он говорит, что мне следует его называть Дж. П. Ему лет тридцать. Младше меня. Ненамного младше, лишь на чуточку. Он мне рассказывает, как решил заняться этой работой, и ему хочется жестикулировать, когда говорит. Но руки у него дрожат. В смысле, никак не желают оставаться в покое.

– Со мной раньше никогда такого не случалось, – говорит он. Это он дрожь имеет в виду. Я ему говорю, что сочувствую. Говорю ему, что трясучка успокоится. И она успокоится. Но это занимает время.

Мы здесь всего пару дней. Из лесов еще не вышли. У Дж. П. эта трясучка, и время от времени какой-то нерв – может, это и не нерв, а что-то – начинает дергаться у меня в плече. Иногда это у меня сбоку шеи. Когда такое случается, у меня пересыхает во рту. Тогда трудно даже глотать. Я знаю, что-то должно произойти, и мне хочется это отвратить. Хочется спрятаться от него, вот что мне хочется сделать. Просто закрыть глаза и дать ему пройти, пусть забирает следующего. Дж. П. может и подождать минутку.

Вчера утром я увидел припадок. У парня, которого зовут Крохой. Здоровенный толстый парняга, электрик из Санта-Фе. Говорили, он тут пробыл почти две недели и уже перевалил через горку. Через день-другой он отправлялся домой и провел бы канун Нового года с женой перед телевизором. Новый год Кроха собирался отмечать горячим шоколадом и печеньками. Вчера утром казалось, что у него все просто зашибись, когда он вышел на завтрак. Он крякал, показывая какому-то парню, как сзывает уток прямо себе на голову.

– Бац. Бац, – сказал Кроха, сбивая парочку.

Волосы у Крохи были влажны и заглажены назад по бокам головы. Он только что вышел из душа. Еще он порезал себе бритвой подбородок. Но и что с того? Примерно все у Фрэнка Мартина ходили с порезами на лицах. Такое просто случается. Кроха втиснулся во главу стола и принялся рассказывать, что как-то раз произошло у него в одном запое. Люди за столом смеялись и качали головами, глотая свои яичницы. Кроха что-нибудь скажет, ухмыльнется, а потом озирает весь стол, ища признания. Мы все творили такое же гадкое и чокнутое, а потому, конечно, и смеялись. У Крохи на тарелке был омлет с какими-то галетами и медом. Я сидел за столом, но есть мне не хотелось. Передо мной стоял лишь кофе. Вдруг Крохи там не оказалось. Он с грохотом опрокинулся вместе со стулом. Лежал навзничь на полу с закрытыми глазами, пятки барабанили по линолеуму. Люди завопили, чтобы пришел Фрэнк Мартин. Но тот был тут как тут. Парочка парней опустилась на пол рядом с Крохой. Один сунул пальцы Крохе в рот и постарался придержать ему язык. Фрэнк Мартин заорал:

– Все назад! – Тут только я заметил, что кучка нас сгрудилась над Крохой, просто пялились на него, не в силах отвести взгляды. – Дайте ему воздуха! – сказал Фрэнк Мартин. После чего убежал в кабинет и вызвал «скорую».

Сегодня Кроха опять на борту. Вот и говори об отскоке к норме. Сегодня утром Фрэнк Мартин съездил на своем «универсале» за ним в больницу. Кроха вернулся слишком поздно, и яичницы ему не досталось, но он вынес в столовую кофе и все равно сел за стол. Кто-то из кухонных поджарил ему тост, но Кроха его не ел. Просто сидел с этим своим кофе и смотрел в чашку. Время от времени двигал чашку перед собой взад-вперед.

Мне бы хотелось у него спросить, поступал ли ему какой-нибудь сигнал сразу перед тем, как это произошло. Мне бы хотелось узнать, не споткнулись ли ходики у него в груди, не начали ли спешить. Дергалось ли у него веко? Но я не стану ничего спрашивать. Все равно не похоже, что ему очень уж хочется об этом говорить. Но того, что случилось с Крохой, я никогда не забуду. Старина Кроха навзничь на полу, пятками бьет. Поэтому всякий раз, как только у меня где-нибудь начинает трепыхаться, я делаю глубокий вдох и рассчитываю оказаться на спине, глядя вверх, а чьи-нибудь пальцы у меня во рту.

В своем кресле на крыльце Дж. П. держит руки на коленях. Я курю сигареты, а вместо пепельницы у меня старое угольное ведерко. Слушаю, как гонит Дж. П. Сейчас одиннадцать утра – до обеда еще полтора часа. Никто из нас не голоден. Но мы все равно предвкушаем, как зайдем внутрь и сядем за стол. Может, проголодаемся.

О чем вообще Дж. П. трындит? Рассказывает, как в свои двенадцать лет упал в колодец неподалеку от той фермы, на которой вырос. То был сухой колодец, ему повезло.

– Или не повезло, – говорит он, озираясь и качая головой. Он говорит, до чего поздно в тот день после того, как его отыскали, папа выволок его оттуда на веревке. Дж. П. там себе штаны намочил. В том колодце он всяких ужасов натерпелся, орал «на помощь», ждал, потом опять орал. До хрипоты наорался, пока все не кончилось. Но он мне сказал, что колодец этот надолго оставил на нем свой отпечаток. Он сидел там на дне и смотрел в устье колодца. На самом верху различал кружок синего неба. Время от времени по нему проплывало белое облачко. Пролетала стайка птиц, и Дж. П. казалось, что они, хлопая крыльями, создают такую причудливую суету. И кое-что другое он слышал. Слышал, как над ним в колодце шелестит что-то крохотное, отчего не понимал, не нападает ли ему чего-нибудь в волосы. Он думал о насекомых. Слышал, как над устьем колодца дует ветер, и этот звук тоже произвел на него впечатление. Короче говоря, все у него в жизни на дне того колодца стало иным. Но на него ничего не упало, и ничего не закрыло тот кружок синевы. Потом с веревкой пришел его папа, и совсем скоро уже Дж. П. вернулся в тот мир, где жил всегда.

– Давай дальше, Дж. П. Что потом? – говорю я.

Когда ему исполнилось восемнадцать или девятнадцать, и он выпустился из старших классов, и не было вообще ничего такого, что он бы хотел поделать со своей жизнью, однажды днем он поехал на другой край города навестить приятеля. Этот приятель жил в доме с камином. Дж. П. и его приятель сидели, пили пиво и трепались почем зря. Крутили какие-то пластинки. Затем в дверь звонят. Приятель идет открывать. А там эта молодая трубочистка со своими чистящими штуками. На ней цилиндр, от вида которого Дж. П. просто выпадает в осадок. Она сообщает приятелю Дж. П., что ей назначено чистить камин. Приятель ее впускает и кланяется. Молодая женщина на него ноль внимания. Расстилает в очаге одеяло и раскладывает свое оборудование. На ней такие черные брючки, черная рубашка, черная обувь и носки. Конечно, теперь цилиндр-то она уже сняла. Дж. П. говорит, что от ее вида он чуть с ума не сошел. Она делает свою работу, прочищает дымоход, пока Дж. П. с приятелем крутят пластинки и пьют пиво. Но при этом наблюдают за ней и видят, что́ она делает. Время от времени Дж. П. и его приятель поглядывают друг на друга и ухмыляются – или же подмигивают. Воздевают брови, когда верхняя половина молодой женщины исчезает в дымоходе. И выглядела она что надо, сказал Дж. П.

Закончив работу, она завернула свои вещи в одеяло. У приятеля Дж. П. взяла чек, который на ее имя выписали его родители. А потом спрашивает у приятеля, не хочет ли он ее поцеловать.

– Якобы приносит удачу, – говорит она.

Это Дж. П. и доконало. Приятель его закатывает глаза. Еще немного паясничает. Затем, вероятно покраснев, целует ее в щечку. В эту минуту Дж. П. кое на что и решился. Отставил свое пиво. Встал с дивана. Подошел к молодой женщине, когда она уже выходила за дверь.

– Меня тоже? – сказал ей Дж. П.

Она окинула его взглядом. Дж. П. говорит, он почувствовал, как у него сердце застучало. Звали молодую женщину, как выяснилось, Рокси.

– Конечно, – говорит Рокси. – Почему ж нет? У меня лишние поцелуи есть. – И она хорошенько поцеловала его прямо в губы, а потом повернулась уходить.

Вот так вот, во мгновение ока, Дж. П. выскочил за ней на крыльцо. Придержал ей сетчатую дверь. Спустился с ней по ступенькам и вышел на дорожку, где она поставила свой грузовой фургончик. Это уже было ему не подвластно. Ничто на свете больше ничем не считалось. Он знал, что повстречался с кем-то таким, от кого у него дрожат ноги. Он чувствовал, как ее поцелуй все еще горит у него на губах и т. д. Дж. П. не мог начать ни с чем разбираться. Его заполняли ощущения, влекшие его во все стороны сразу.

Он открыл ей заднюю дверцу фургончика. Помог сложить внутрь все ее вещи.

– Спасибо, – сказала ему она.

Потом он выпалил, что хотел бы увидеть ее снова. Не сходит ли она с ним как-нибудь в кино? Он к тому же понял, что́ ему хотелось сделать со всею своей жизнью. Ему хотелось делать то же, что и она. Он хотел стать трубочистом. Но тогда он ей этого не сказал.

Дж. П. говорит, что она уперла руки в боки и оглядела его. Затем на переднем сиденье фургончика нашла визитку. Дала ему ее. Сказала:

– Позвони по этому номеру после десяти сегодня вечером. Сможем поговорить. Теперь мне пора.

Она надела цилиндр, а потом опять сняла. Посмотрела на Дж. П. еще разок. Должно быть, ей понравилось то, что она увидела, потому что на сей раз она ухмыльнулась. Он ей сказал, что у нее пятнышко возле рта. Затем она села в фургончик, бибикнула и уехала.

– Что потом? – говорю я. – Теперь не останавливайся, Дж. П.

Мне было интересно. Но я бы слушал, даже если б он распространялся о том, как однажды решил начать рекламировать подковы.

В тот вечер шел дождь. Тучи навалились на горки по ту сторону долины. Дж. П. откашливается и смотрит на горки и тучи. Потягивает себя за подбородок. Затем продолжает с тем, что рассказывал.

Рокси начинает ходить с ним на свидания. И помаленьку он убеждает ее брать его с собой на выезды. Но Рокси в этом деле со своими отцом и братом, и работы на них в самый раз. Никто другой им больше не нужен. Кроме того, кто вообще этот парень Дж. П.? Дж. П. что? Осторожней давай, предупредили ее они.

И вот они с Дж. П. посмотрели вместе сколько-то фильмов. Сходили на несколько танцев. Но главным образом ухажерство вращалось вокруг того, что они вместе чистили трубы. Не успел сообразить, говорит Дж. П., а они уже говорят о том, чтоб связаться узами. И немного погодя это они и делают, женятся. Новый тесть Дж. П. принимает его как полноправного партнера. Где-то через год у Рокси рождается ребенок. Она бросает быть трубочистом. Как бы то ни было, саму работу она больше не делает. Вскоре появляется еще один ребенок. Дж. П. теперь уже под тридцать. Он покупает дом. Говорит, что был доволен своей жизнью.

– Я был счастлив тем, как все происходило, – говорит он. – У меня было все, чего я желал. У меня были жена и детишки, которых я любил, и я со своей жизнью делал то, что хотел. – Но отчего-то – кто знает, почему мы делаем то, что делаем? – набирает обороты его питье. Долгое время он пьет пиво и только пиво. Любое пиво – никакой разницы. Он говорит, что мог пить пиво круглые сутки. Пил его, бывало, вечером, пока смотрел телевизор. Конечно, время от времени он принимал и что покрепче. Но это было, только если они выходили в город, что случалось нечасто, или же если у них собиралась компания. Затем настает такое время, он не знает почему, когда он переключается с пива на джин с тоником. И он, бывало, выпивал все больше джина с тоником после ужина, сидя перед телевизором. У него в руке всегда был стакан джина с тоником. Он говорит, что ему действительно нравился вкус. Начал заходить выпить после работы перед тем, как идти домой, где выпивал еще. Затем стал пропускать ужины. Просто не приходил. Или приходил, но ничего не хотел есть. Он наедался закусками в баре. Иногда едва заходил домой и без всякой причины швырял свой обеденный судок через всю гостиную. Когда Рокси на него орала, он разворачивался и снова уходил. Время питья он себе передвинул на начало дня, пока еще якобы работал. Он мне говорит, что утро свое начинал с пары стаканчиков. Накатывал, даже еще не почистив зубы. После этого пил кофе. На работу уходил с термосом водки в обеденном судке.

Дж. П. смолкает. Просто набирает в рот воды. Что такое? Я слушаю. Мне это помогает расслабиться, с одной стороны. Отвлекает меня от моего собственного положения. Через минуту я говорю:

– Что за черт? Давай дальше, Дж. П. – Он тянет себя за подбородок. Но довольно скоро принимается говорить снова.

У Дж. П. и Рокси теперь настоящие ссоры. В смысле – драки. Дж. П. говорит, что однажды она ему заехала по физиономии кулаком и сломала нос.

– Погляди сюда, – говорит он. – Вот здесь. – Он мне показывает линию поперек своей переносицы. – Это сломанный нос. – Он отплатил услугой за услугу. Он ей выбил плечо. В другой раз губу расквасил. Они колотили друг дружку на глазах у детей. Все пошло вразнос. Но он продолжал пить. Не мог остановиться. И ничего не могло его остановить. Даже когда папа Рокси и ее брат грозились его, к черту, отметелить. Они сказали Рокси, чтоб забирала детей и съезжала. Но Рокси ответила, что это ее головная боль. Она сама в это влезла, и ей самой все решать.

Теперь Дж. П. затихает уже по-настоящему. Горбится, оседает в кресле. Смотрит, как по дороге между этим местом и горками едет машина.

Я говорю:

– Я хочу услышать все остальное, Дж. П. Уж лучше рассказывай дальше.

– Я просто не знаю, – говорит он. Жмет плечами.

– Все в порядке, – говорю я. В том смысле, что нормально ему это рассказывать. – Давай дальше, Дж. П.

Один способ, каким она пробовала все залатать, говорит Дж. П., это нашла себе дружка. Дж. П. хотелось бы знать, как она выкроила время, с домом-то и детьми.

Я смотрю на него, и мне удивительно. Взрослый же человек.

– Если хочешь это сделать, – говорю я, – время найдется. Выкроишь себе время.

Дж. П. качает головой.

– Наверное, – говорит он.

В общем, он про это узнал – про дружка Рокси – и озверел. Ему удалось сорвать с пальца Рокси обручальное кольцо. А как только это делает – режет его на несколько частей кусачками. Хорошее, крепкое такое развлечение. Они уже пропустили по паре на круг по этому поводу. По пути на работу на следующее утро его арестовывают за вождение в пьяном виде. У него отбирают права. Он больше не может ездить на работу в фургончике. Ну и ладно, говорит он. Неделей раньше он уже свалился с крыши и сломал себе большой палец на руке. Лишь вопрос времени, прежде чем он сломает себе шею, говорит он.

Здесь у Фрэнка Мартина он, чтобы просохнуть и прикинуть, как ему вновь поставить свою жизнь на рельсы. Но он здесь не против воли, равно как и я. Нас не запирали. Мы б могли уйти, когда б ни захотели. Но советуют минимум неделю пребывания, а две недели или месяц, как они говорят, «сильно рекомендуются».

Как я говорил, это мой второй раз у Фрэнка Мартина. Когда я пытался подписать чек на заблаговременную оплату недельного пребывания, Фрэнк Мартин сказал:

– Праздники – всегда скверно. Может, вам следует подумать о том, чтобы задержаться на сей раз чуть подольше? Рассчитывайте на пару недель. Пару недель можете? Во всяком случае, подумайте об этом. Прямо сейчас вам ничего решать не нужно, – сказал он. Придержал чек большим пальцем, и я написал на нем свое имя. Затем проводил свою подругу к выходу и сказал ей «до свиданья».

– До свиданья, – сказала она, и ее мотнуло о косяк, а затем на крыльцо.

День к вечеру. Идет дождь. Я перехожу от двери к окну. Отодвигаю штору и смотрю, как она уезжает. Она в моей машине. Она пьяна. Но и я пьян, и ничего тут не поделаешь. Добираюсь до большого кресла, которое у батареи, и сажусь. Некоторые парни отрываются от телевизора. Затем смещаются обратно к тому, что смотрели. Я там просто сижу. Время от времени взглядываю на то, что происходит на экране.

Под вечер передняя дверь с грохотом распахивается, и два здоровенных мужика вводят Дж. П. – это его тесть и шурин, как я выясняю впоследствии. Они провели Дж. П. через всю комнату. Старик его вписал и дал Фрэнку Мартину чек. Потом два эти мужика помогли Дж. П. подняться на второй этаж. Наверное, уложили его в постель. Вскорости старик и второй мужик спустились и направились к выходу. Казалось, им не терпится свалить отсюда побыстрее. Словно дождаться не могли, чтоб умыть от всего этого руки. Я их не упрекал. Какие, к черту, упреки. Не знаю, как сам бы повел себя на их месте.

Полтора дня спустя мы с Дж. П. встречаемся на переднем крыльце. Жмем друг другу руки и переговариваемся о погоде. У Дж. П. приступ трясучки. Мы садимся и закидываем ноги на перила. Откидываемся на спинки, как будто здесь просто отдыхаем себе, как будто можем готовиться к тому, чтоб поговорить о наших охотничьих собаках. Вот тогда-то Дж. П. и начинает свою историю.

Снаружи холодно, но не слишком холодно. Немного пасмурно. Наружу докурить сигару выходит Фрэнк Мартин. Вязаный кардиган застегнут на нем доверху. Фрэнк Мартин маленького роста, коренастый. У него курчавые седые волосы и небольшая голова. Голова его слишком мала для всего остального тела. Фрэнк Мартин сует сигару в рот и стоит, скрестив на груди руки. Сигарой этой он ворочает во рту и оглядывает всю долину. Стоит там, как боксер-профессионал, как тот, кому известен счет.

Дж. П. вновь притихает. В смысле едва дышит. Я швыряю свою сигарету в угольное ведерко и пристально смотрю на Дж. П., который еще больше вжимается в кресло. Дж. П. поднимает себе воротник. Что за чертовня происходит, непонятно мне. Фрэнк Мартин расплетает руки и затягивается сигарой. Дает дыму выпуститься изо рта. Потом задирает подбородок к горкам и говорит:

– На другом краю этой долины раньше было большое поместье Джека Лондона. Вон там, за той зеленой горкой, на которую вы смотрите. Но его прикончил алкоголь. Пускай это послужит вам уроком. Человеком он был лучше любого из нас. Но и он не сумел справиться с дрянью. – Фрэнк Мартин смотрит на то, что осталось от его сигары. Она погасла. Он швыряет ее в ведерко. – Если вам, парни, захочется что-то почитать, пока вы тут, прочтите его книжку «Зов глуши»[25]. Знаете, о чем я? У нас она внутри есть, если захотите что-то почитать. Она про этого зверя, который полупес и полуволк. Конец проповеди, – говорит он, а затем поддергивает штаны и оправляет на себе кардиган. – Я пошел внутрь, – говорит он. – Увидимся за обедом.

– Когда он рядом, я себя каким-то жучком чувствую, – говорит Дж. П. – Мне от него – как жучку. – Дж. П. качает головой. Потом говорит: – Джек Лондон. Вот так имя! Мне бы такое. Вместо того, что у меня.

В первый раз меня сюда привезла жена. Это когда мы еще были вместе, пытались все наладить. Она меня сюда привезла и задержалась на час-другой, наедине разговаривала с Фрэнком Мартином. Потом уехала. На следующее утро Фрэнк Мартин отозвал меня в сторону и сказал:

– Мы можем вам помочь. Если хотите помощи и пожелаете слушать то, что мы говорим. – Но я не знал, могут они мне помочь или нет. Часть меня помощи хотела. Но во мне была и другая часть.

Теперь же меня сюда привезла подруга. Она вела мою машину. Везла нас она через грозу. Всю дорогу мы пили шампанское. Оба мы были пьяны, когда она заехала на здешнюю дорожку. Она собиралась меня высадить, развернуться и снова ехать домой. Ей было чем заняться. Среди прочего назавтра ей нужно было идти на работу. Она была секретаршей. Ничего так работа, в фирме электронных деталей. Кроме того, у нее был языкастый сын-подросток. Мне хотелось, чтобы она сняла себе комнату в городке, переночевала, а потом уже ехала домой. Не знаю, сняла ли она комнату или нет. От нее не было никаких вестей после того, как она провела меня вверх по ступенькам тут на днях, и ввела в кабинет Фрэнка Мартина, и сказала:

– Угадайте, кто тут.

Но я на нее не злился. Перво-наперво у нее не было ни малейшего представления о том, на что она подписывается, когда она сказала, что я могу пожить с ней после того, как моя жена попросила меня уйти. Мне было ее жаль. Жаль мне ее было потому, что за день до Рождества пришли результаты ее мазка из шейки матки, и новости были безрадостные. Ей следовало вернуться к врачу, и как можно быстрее. Такие новости сами по себе достаточная причина, чтоб мы оба начали пить. Поэтому мы что, мы взяли и хорошенько напились. И в Рождество все еще были пьяными. Нам нужно было выйти в ресторан поесть, потому что ей не хотелось готовить. Мы с ней вдвоем и ее сын-подросток развернули какие-то подарки, а потом пошли в этот мясной ресторан рядом с ее квартирой. Я не проголодался. Поел немного супа с горячей булочкой. Под суп выпил бутылку вина. Она тоже немного вина попила. А потом мы взялись за «кровавые мэри». Следующие пару дней я не ел ничего, кроме соленых орешков. Но пил много бурбона. Потом я сказал ей:

– Сладкая моя, думаю, мне лучше собрать вещички. Поеду-ка я лучше назад к Фрэнку Мартину.

Она попробовала объяснить своему сыну, что на какое-то время уедет и ему придется самому добывать себе еду. Но мы были уже в дверях, а этот языкастый пацан заорал на нас. Он вопил:

– Ну вас к черту! Хоть бы вы не вернулись. Хоть бы вы там вообще убились! – Вообразите, каков!

Перед тем как выехать из города, я заставил ее остановиться у лавки спиртного, где купил нам шампанского. Куда-то в другое место мы заехали за пластмассовыми стаканчиками. Потом прихватили ведерко жареной курицы. Выехали мы к Фрэнку Мартину в эту грозу, пили и слушали музыку. Вела она. Я приглядывал за радио и разливал. Мы старались устроить из этого маленький праздник. Но нам было и грустно. Была эта жареная курица, но мы ничего не съели.

Наверное, она добралась домой нормально. Думаю, я бы услышал что-нибудь, если б нет. Но она мне не звонила, и я не звонил ей. Может, она уже узнала какие-то новости о себе. А с другой стороны, может, и нет. Может, то сплошь была ошибка. Может, оказалось, что это чей-то чужой мазок. Но у нее осталась моя машина, а в доме у нее мои вещи. Я знал, что мы с ней еще увидимся.

Тут блямкают в старый колокол с фермы, созывая нас на еду. Мы с Дж. П. встаем с кресел и заходим внутрь. На крыльце все равно уже слишком холодно. Видно, как парит наше дыхание, когда разговариваем.

Утром в канун Нового года я пытаюсь позвонить моей жене. Никто не отвечает. Это ничего. Но даже если б это не было ничего, что я мог тут поделать? Последний раз, когда мы с ней разговаривали по телефону, пару недель назад, мы друг на дружку орали. Я несколько раз ее обозвал.

– Все мозги пропил! – сказал она и бросила трубку туда, где ей самое место.

Но теперь мне хотелось с ней поговорить. Что-то нужно делать с моим барахлом. Мои вещи оставались и у нее в доме.

Один из парней тут разъезжает. В Европу ездит и всякие другие места. Так он говорит, во всяком случае. По делам, говорит. Еще он говорит, что питье свое держит в узде и вообще не понимает, почему он тут у Фрэнка Мартина. Но как он сюда попал, не помнит. Посмеивается над этим – над тем, что не помнит.

– Кого угодно может вырубить, – говорит он. – Ничего это не доказывает. – Он не пьяница – он нам это говорит, и мы слушаем. – Это серьезное обвинение, – говорит он. – От таких разговоров перспективы у хорошего человека могут испортиться. – Говорит, что держался б только за виски с водой, без льда, так его б никогда и не вырубало. Так действует лед, который они в виски подкладывают. – Ты кого в Египте знаешь? – спрашивает он у меня. – Мне там кое-какие имена не помешают.

На новогодний ужин Фрэнк Мартин подает стейк и печеную картошку. Ко мне возвращается аппетит. Съедаю у себя на тарелке все подчистую и мог бы поесть еще. Смотрю на тарелку Крохи. Черт, да он едва к своему притронулся. Стейк его там просто лежит. Кроха теперь не тот прежний Кроха. Бедный гад собирался сегодня вечером быть дома. Собирался сидеть в халате и тапочках перед телевизором, держась с женой за руки. Теперь уезжать он боится. Могу его понять. Один припадок означает, что ты готов к другому. После того как это случилось, Кроха больше не рассказывал никаких дурацких историй о себе. Держался тихо и сам по себе. Я у него спрашиваю, можно ли мне его стейк, и он подталкивает мне свою тарелку.

Кое-кто из нас еще не ложился, сидим вокруг телевизора, смотрим Таймз-сквер, и тут заходит Фрэнк Мартин показать нам торт. Обносит всех нас и каждому показывает. Я знаю, что не он сам его делал. Это просто торт из пекарни. Но все равно же торт. Большой белый торт. Поверху надпись поперек розовыми буквами. Надпись говорит: «С НОВЫМ ГОДОМ – ПО ДНЮ ЗА РАЗ».

– Не хочу я никакого дурацкого торта, – говорит парень, ездящий в Европу и прочие места. – Где шампанское? – говорит он и смеется.

Все мы заходим в столовую. Фрэнк Мартин разрезает торт. Я сижу рядом с Дж. П. Тот съедает два куска и пьет «Коку». Я съедаю один, а другой заворачиваю в салфетку, думая, что на потом.

Дж. П. закуривает сигарету – руки у него больше не дрожат – и рассказывает мне, что утром приезжает его жена, в первый день нового года.

– Это здорово, – говорю я. Киваю. Слизываю глазурь у себя с пальца. – Это хорошая новость, Дж. П.

– Я вас познакомлю, – говорит он.

– Жду с нетерпением, – говорю я.

Мы желаем друг другу спокойной ночи. Говорим «С Новым годом». Я вытираю пальцы салфеткой. Мы жмем друг другу руки.

Я иду к телефону, сую дайм и звоню жене за счет абонента. Но и на сей раз никто не отвечает. Думаю позвонить подруге и уже набираю ее номер, когда соображаю, что на самом деле не хочу с ней разговаривать. Вероятно, она дома и смотрит по телевизору то же самое, что и я сейчас смотрел. В общем, не хочу я с ней говорить. Надеюсь, у нее все в порядке. Но если с ней что-то не так, я не хочу об этом знать.

После завтрака Дж. П. и я выносим кофе на крыльцо. Небо ясное, но холодно так, что нужны свитера и куртки.

– Она меня спросила, надо ли ей везти детишек, – говорит Дж. П. – Я ей сказал, что детей нужно оставить дома. Ты представляешь? Боже мой, да не хочу я, чтоб сюда мои дети приезжали.

Угольное ведерко мы используем как пепельницу. Смотрим через долину туда, где раньше жил Джек Лондон. Пьем еще кофе, и тут с дороги сворачивает эта машина и подъезжает к дому.

– Это она! – говорит Дж. П. Ставит свою чашку рядом с креслом. Встает и спускается по ступенькам.

Я вижу, как эта женщина останавливает машину и ставит ее на ручник. Вижу, как Дж. П. открывает дверцу. Смотрю, как женщина выходит, и вижу, как они обнимаются. Отвожу взгляд. Потом опять смотрю на них. Дж. П. берет ее под руку, и они поднимаются по ступенькам. Эта женщина однажды сломала мужчине нос. У нее двое детей, и от нее много неприятностей, но она любит этого мужчину, который сейчас держит ее под руку. Я встаю с кресла.

– Это мой друг, – говорит Дж. П. своей жене. – Эй, а это Рокси.

Рокси берет меня за руку. Она высокая симпатичная женщина в вязаной шапочке. На ней пальто, толстый свитер и брючки. Припоминаю то, что́ мне рассказывал Дж. П. о дружке и кусачках. Никакого обручального кольца я не вижу. Оно где-то в кучках, наверное. Руки у нее широкие, а на пальцах такие большие костяшки. Вот женщина, которая может сжать кулаки, если придется.

– Я о вас наслышан, – говорю я. – Дж. П. рассказал мне, как вы познакомились. Что-то насчет трубы, сказал Дж. П.

– Да, труба, – говорит она. – Вероятно, он вам еще много чего не рассказал, – говорит она. – Спорить могу, что всего он вам не рассказал, – говорит она и смеется. Потом – дольше утерпеть не может – она проскальзывает рукой вокруг пояса Дж. П. и целует его в щеку. Они направляются к двери. – Приятно с вами познакомиться, – говорит она. – Эй, а он сказал вам, что он лучший трубочист в нашем деле?

– Ладно тебе, Рокси, – говорит Дж. П. Рука его на дверной ручке.

– Он мне сказал, что всему научился у вас, – говорю я.

– Ну, это уж точно правда, – говорит она. Смеется опять. Но так, словно думает о чем-то другом. Дж. П. поворачивает дверную ручку. Рокси кладет свою руку на его. – Джо, а мы можем поехать на обед в город? Разве нельзя тебя куда-нибудь пригласить?

Дж. П. откашливается. Говорит:

– Еще неделя не прошла. – Он снимает руку с дверной ручки и подносит пальцы к подбородку. – Думаю, им бы понравилось, если б я еще немного отсюда никуда не выходил. Можем кофе тут попить, – говорит он.

– Это ничего, – говорит она. Взгляд ее снова перебирается на меня. – Я рада, что Джо завел себе друга. Приятно с вами познакомиться, – говорит она.

Они начинают заходить внутрь. Я знаю, что это глупость, но все равно это делаю.

– Рокси, – говорю я. И они останавливаются в дверях и смотрят на меня. – Мне удачи нужно, – говорю я. – Без шуток. Поцелуй бы и мне не помешал.

Дж. П. опускает взгляд. Он все еще держится за ручку, хотя дверь открыта. Крутит ручку туда и сюда. Но я не спускаю с нее глаз. Рокси ухмыляется.

– Я больше не трубочистка, – говорит она. – Уже много лет. Разве Джо вам не сказал? Но конечно, я вас поцелую, само собой.

Она подходит. Берет меня за плечи – а человек я крупный – и засаживает мне в губы этот поцелуй.

– Каково? – говорит она.

– Здорово, – говорю я.

– Не за что, – говорит она. Все еще держит меня за плечи. Смотрит мне прямо в глаза. – Удачи, – говорит она, а потом меня отпускает.

– Позже увидимся, кореш, – говорит Дж. П. Открывает дверь до конца, и они входят внутрь.

Я сажусь на передние ступеньки и закуриваю. Смотрю, что делает моя рука, потом задуваю спичку. У меня трясучка. Началось сегодня утром. Сегодня утром мне хотелось чего-то выпить. Угнетает это, но я ничего не сказал Дж. П. Стараюсь отвлечься умом на что-нибудь другое.

Я думаю о трубочистах – все то, что слышал от Дж. П., – и тут почему-то начинаю думать о том доме, в котором однажды жили мы с женой. Трубы в том доме не было, поэтому даже не знаю, отчего я про него сейчас вспомнил. Но помню этот дом и как мы прожили в нем всего несколько недель, когда однажды утром я услышал шум снаружи. Стояло воскресное утро, и в спальне еще было темно. Но в окно спальни проникал такой бледный свет. Я прислушался. Слышно было, как что-то царапается о стену дома. Я вскочил с постели и пошел смотреть.

– Боже мой! – говорит жена, садясь на кровати и стряхивая волосы с лица. А потом начинает смеяться. – Это мистер Вентурини, – говорит она. – Я забыла тебе сказать. Он говорил, что придет сегодня дом красить. Рано. До жары. Я об этом совсем забыла, – говорит она и смеется. – Ложись назад, милый. Это всего лишь он.

– Минуточку, – говорю я.

Отталкиваю штору от окна. Снаружи этот старик в белой робе стоит рядом со своей приставной лестницей. Над горами только начинает показываться солнце. Мы со стариком глядим друг на друга. Это правда наш домохозяин – этот старикан в белой робе. Но роба для него слишком велика. И побриться ему не повредит. А лысую голову ему прикрывает такая бейсболка. Черт бы побрал, думаю я, ну и чудик же этот старикан. И меня окатывает волной счастья, что я не он – что я – это я и я внутри этой спальни со своей женой.

Он дергает большим пальцем в сторону солнца. Делает вид, будто смахивает пот со лба. Дает мне понять, что времени у него не так-то много. Старый пердун ухмыляется. Вот тут-то я понимаю, что я голый. Опускаю взгляд на самого себя. Снова смотрю на него и пожимаю плечами. Чего он ждал?

Моя жена смеется.

– Давай же, – говорит он. – Ложись в постель. Сейчас же. Сию минуту. Возвращайся в постель.

Я отпускаю штору. Но продолжаю стоять у окна. Вижу, как старикан сам себе кивает, словно говорит: «Давай, сынок, ложись опять. Я понимаю». Тянет себя за козырек бейсболки. Затем приступает к делу. Подхватывает ведро. Принимается взбираться по лестнице.

Я откидываюсь спиной на ступеньку позади и забрасываю ногу на ногу. Может, сегодня попозже опять попробую позвонить жене. А потом позвоню выяснить, что с подругой. Но я не хочу, чтобы трубку снял ее языкастый пацан. Если я и впрямь позвоню, надеюсь, он будет где-нибудь делать то, что бы он там ни делал, когда его нет дома. Пытаюсь вспомнить, читал ли я когда-нибудь что-нибудь Джека Лондона. Вспомнить не могу. Но был его рассказ, который я читал в старших классах, «Собрать костер»[26] назывался. Замерзает этот парень на Юконе. Вообразите – он в самом деле замерзнет до смерти, если не сумеет развести костер. С костром он сумеет высушить себе носки и прочее и согреться.

Костер он разжигает, но потом с тем что-то случается. На него падает снег с ветки. И он гаснет. А холодает. Наступает ночь.

Из кармана я достаю какую-то мелочь. Сперва попробую жену. Если ответит, пожелаю ей счастливого Нового года. Но и всё. О деле заговаривать не стану. Не буду повышать голос. Даже если она что-то заведет. Она у меня спросит, откуда я звоню, и мне придется сказать. Про новогодние решения ничего ей говорить не стану. Этого никак в шутку не обратить. А когда поговорю с ней, позвоню своей подруге. Может, ей позвоню первой. Просто мне придется понадеяться, что трубку не снимет ее пацан. «Алло, сладенькая, – скажу я, когда она ответит. – Это я».