Настало время собираться на пир.

Сначала она сходила к Убартум и отпросилась. Конечно, никто не ограничивал Шемхет в передвижениях, но что-то ей подсказывало: нужна осторожность в таком деле, как поход на пир во время голода, да еще к Валтасару. Пусть лучше верховная жрица знает, где она, с кем и почему.

Это может быть позор, думала Шемхет. Это может быть позор – но долг выше страстей, выше жалости, выше позора.

Шемхет открыла свой сундук. Пять черных туник, пять черных накидок – лен и шерсть, на лето и на зиму. Она разложила их, и комнату словно залило темной водой. На дне сундука оставалось еще два наряда, цветных. Один остался со времен жизни Шемхет во дворце: синий с пурпурной лентой по краю – наряд царевны. Пурпурный – царский цвет. Только царю, царице и наследнику можно носить его, но дети царя могли пришивать лоскутки красного цвета на одежду.

Какая-то злая, надменная часть Шемхет говорила ей: «Надень его! Пусть блестит оторочка. Вплети в волосы свои алые ленты. Пусть Валтасар видит, пусть он знает – он внук иноверца, сын того, кто пришел в город пешком в пыльных сандалиях! Пусть он видит, насмешник, что ты царевна!»

Это было соблазнительно. Шемхет приложила красную ленту к голове, и она красиво легла на черные волосы. Но потом Шемхет сердито скрутила тунику и накидку.

Недостойно. Так вот – недостойно. Она останется собой, невзирая ни на что.

И Шемхет достала последний свой наряд: зеленый, как поздняя листва. Эту тунику тоже шили еще в гареме. Иногда Шемхет надевала ее в город, когда не хотела быть узнанной как жрица.

Она облачилась в тунику, завернулась в черную накидку, серебряным обручем перехватила волосы, которые обычно заплетала и перекручивала черной лентой. Так будет достойно. Так она останется собой.

Валтасар прислал за ней крытую повозку. Шемхет села, задернув занавески, чтобы никакой любопытный и осторожный взгляд не увидел ее лица. Но они колыхались на ветру, тонкие, легкие, и Шемхет натянула на голову накидку, чтобы скрыться, и случайный порыв ветра, поднявший занавески, не выдал бы ее.

Ехали долго – Валтасар устраивал прием не в самом Вавилоне, а в своем доме за городскими стенами. У их семьи было несколько таких домов. По обычаю, их обставляли проще, чем городские, – дом вне стен не будут защищать от вражеского войска и разграбления. Зато такие дома прекрасно подходили для тайных свиданий, деликатных дел, пиров во время голода…

«Он брат Арана. Он внук Адды-гупи», – говорила себе Шемхет. Сама себя успокаивала. Сама себе верила.

Повозка остановилась. Шемхет вышла из нее прямо к ступенькам дома, покрытого белой штукатуркой. Дом был большой, высокий, в три этажа: два глиняных, а верхний – деревянный. Позволить себе столько дерева могли только очень богатые люди.

Вокруг дома были высажены фруктовые деревья. Совсем черные в ночи, они терлись друг о друга кронами, словно кошки. Площадку перед домом освещали факелы, в неровном свете которых Шемхет увидела коней, рабов, повозки: их оказалось намного больше, чем она думала увидеть.

Шемхет поднялась по ступенькам, и раб-привратник с поклоном пропустил ее вперед. Омывая руки в сосуде, который по обыкновению стоял у самого входа, Шемхет разглядывала цветные изразцы на стенах. Некоторые были защитными амулетами, да такой тонкой работы, какую Шемхет встречала редко.

Другой раб провел ее дальше, во внутренний двор, в самое сердце дома. Здесь росли финиковые пальмы – высокие, с толстыми стволами. Двор был ярко освещен: пылали факелы, пылал огонь в большой печи, главном очаге дома. Несколько рабынь жарили на нем мясо. С левой стороны двора был бассейн, а вокруг него стояли изящные столы, ломившиеся от яств.

Шемхет и сглотнула, и вздрогнула, глядя на них: в то время, как город… но ей хотелось, правда хотелось есть!.. Она поскорее отвела глаза.

Валтасар встретил ее очень нежно, подошел к ней близко, и на лице его были только забота и доброта. Казалось, что злость и насмешка, которые Шемхет сначала почуяла, которые тяжело ее оскорбили, только примерещились ей. Теперь он был обходителен, любезен, смотрел на нее, как на единственного дорогого и близкого друга. И Шемхет почему-то захотелось ему понравиться… Даже не так: ей захотелось, чтобы он в ней не разочаровался.

– Ну что же ты не нарядилась, – негромко сказал Валтасар. – Как обычная дочь писца. Но у меня есть для тебя подарок.

Он махнул рабу, и тот с поклоном подал ему тонкую накидку, шитую золотыми нитями, украшенную по краям длинной бахромой. Нити основы были разных цветов, среди них попадались и красные. Накидка красиво блестела в свете факелов. В другой руке раб держал тунику, такой же тонкой работы.

– Надень их, – попросил Валтасар, очень ласково улыбаясь. – Вон там есть комната, где ты можешь переодеться. Это мой подарок тебе.

Шемхет неловко начала:

– Мне не пристало принимать…

Но Валтасар перебил ее:

– Глупости! Или мы не родня? Я же тебе двоюродный брат по матери, ведь моя мать – одна из дочерей великого царя Навуходоносора, Кашшая! В наших жилах течет золотая царская кровь. Видишь, у меня такая же бахрома, я нарочно повелел сшить именно так. Мы прежде почти не общались, но сестрица… Надень мой подарок, не отказывай мне, не обижай меня, ведь я родня тебе.

Шемхет почувствовала, что ее загнали в угол, но слова Валтасара были так искусны, так безупречно вежливы, так почтительны, что она не нашлась, как отказать. Но переодеваясь, ощутила внутри тревогу и страх перед Валтасаром. Он был очень силен в том, в чем она сильна не была: он умел говорить, казаться, вертеть смыслами, и Шемхет чувствовала себя беспомощной перед таким оружием. Беспомощной и беззащитной. Она велела себе держаться от него подальше весь вечер, пока не прибудет Набонид.

Когда она вышла из комнаты, рабыня проводила ее обратно к Валтасару. Во дворе собралось очень много людей, преимущественно мужчин. Они провожали Шемхет взглядами, и она поправила накидку. Ей казалось, что ткань такая тонкая, что тело просвечивает сквозь нее, и потому все смотрят. Но это было не так, конечно, – просто в свете факелов золотые нити пылали особенно ярко.

Валтасар сказал:

– Господа, у нас сегодня чудесная гостья! Моя двоюродная сестра, царевна Шемхет!

Он взял ее под руку и шепнул ей на ухо:

– Теперь не только мне, но всем видно, какая ты красавица.

Он провел ее по двору, словно она была его невестой. Он раскланивался со всеми, а Шемхет замедляла шаг и все хотела спрятаться у него за спиной: немыслимым ей казалось, чтобы ее запомнили и узнали.

Наконец, как только они отошли от последних гостей, Шемхет остановилась и сказала сухо:

– Я выполнила твою просьбу: я пришла на пир. Где Набонид?

– Отец пожалует позже. Но я хотел сделать тебе приятное, неужели тебе не нравится мой подарок?

Шемхет промедлила с ответом, и он продолжил:

– Повеселись пока! У жриц жизнь скучная. К тому же ты обещала мне спеть.

Шемхет кивнула, и он ее оставил. Она огляделась по сторонам. Хотела подойти к женщинам – с ними она чувствовала себя увереннее. Но женщин почти не было, а те, что были… Улыбались раскрашенными лицами, звенели золотыми браслетами и были скорее раздеты, чем одеты. Сидели рядом с мужчинами, касаясь бедрами их бедер, или вовсе у них на коленях. Шемхет отошла поближе к стене, сложила руки на груди, пытаясь отгородиться ото всего, и какое-то время это помогало.

Начали вносить новые блюда: финики, рыбу, дичь. Пиво, финиковое вино и дорогое виноградное. Люди пили и пили, и лица их становились все краснее, а глаза все безумнее. Шемхет следила за ними с любопытством: новый мир открылся ей, совсем непривычный и чуждый, но словно ставящий под сомнение ее однообразную, смиренную жизнь в трудах и служении. Оказывается, можно и вот так.

Музыка играла все громче, люди танцевали, ей предлагали то кубок вина, то невероятные кушанья на золотых тарелках. Шемхет от всего отказывалась, но каждый отказ давался все труднее и труднее.

В конце концов, откуда-то вынырнул Валтасар. Глаза у него пылали, он если и был хмелен, то лишь самую малость. И он показался Шемхет почему-то очень красивым.

– Тебе не весело? – печально спросил он, и Шемхет попыталась его заверить, что нет, с ней все хорошо.

– Возьми, вот, – сказал Валтасар и протянул кубок. – Это редчайшее вино из гранатовых зерен.

Шемхет замерла, а он сказал:

– Да ну что будет с тобой? Пей!

Тогда она протянула руки, чтобы взять кубок, но Валтасар переплел свои пальцы с ее и сам напоил ее красным терпким вином. Часть пролилась на подбородок, часть закапала накидку. Пятно побурело, словно старая кровь.

– Не переживай за наряд, – засмеялся Валтасар. – Я тебе еще подарю!

И внезапно затерялся в толпе, которая все колыхалась вокруг Шемхет. Она попыталась оттереть пятна, но не преуспела.

Шемхет была голодна, когда пришла сюда, и вино быстро ударило ей в голову. Один глоток, подумать только – один глоток!..

Пир плыл, набирая обороты, – Шемхет плыла вместе с ним. Она вдруг почувствовала, как ослабляются оковы долга и правил, в которых она сурово себя держала. Валтасар стоял рядом и смотрел на нее с очень ласковой улыбкой. Она вдруг улыбнулась ему – так, как от себя этого не ожидала.

Он все понял и засмеялся в ответ:

– Вот видишь!

Он отдал бокал рабу, а сам потянул Шемхет за собой, вытащил на самую середину комнаты и закричал, прерывая всех:

– Смотрите сюда! Это моя прекрасная гостья, царевна Шемхет! Спой мне, дорогая сестрица, спой о любви!

– Пусть споет про девственницу и двух демонов! – крикнул кто-то.

Шемхет не знала такой песни, но по смешкам и скабрезным намекам, поднявшимся в толпе, поняла, что она похабная. Она перевела взгляд на Валтасара, ища поддержки, – она среди всех знала только его, и сегодня он был внимателен к ней.

И он пришел к ней на помощь:

– Прекратите, вы! Разгалделись! Спой, Шемхет, о любви телесной, о празднике плоти, о том, как живем мы счастливо в этом подлунном мире!

– Я давно не пела о любви, – шепнула ему Шемхет. – Только о смерти.

– Но я очень прошу тебя, – нежно сказал Валтасар, – если не можешь петь о празднике плоти, так спой о великой и чистой любви, о любви небесной!

Раб подал ему лиру, которую Валтасар с неожиданным, почтительным полупоклоном передал Шемхет.

Тогда она коснулась лиры, обняла ее легко. Руки ее сами заиграли мелодию – ту, которую она слышала много раз в гареме, пока еще девочкой жила там. И это была история о любви, о такой любви, о которой просил петь Валтасар:

Ей хлопали. Валтасар, взяв ее под локоть, громко кричал:

– Это моя сестрица Шемхет! Какой талант! Какой голос и какая грация!

Она покраснела, ей хотелось снова улизнуть в свой угол, чтобы на нее никто больше не смотрел. Она испугалась, что Валтасар снова поведет ее говорить со всеми по кругу, но он выпустил ее руку.

Шемхет шепнула:

– Когда прибудет Набонид?

– Скоро, уже скоро, – утешительно сказал ей Валтасар. – Я послал раба, и тот подтвердил, что отец скоро придет. Побудь с нами еще немного.

Он усадил ее рядом с собой, и пир снова полетел вперед.

Песня что-то разбудила в груди Шемхет, то томление, которое, как она думала, давно победила, которое должна была давно победить. Когда Валтасар отвлекся на соседа, Шемхет, все еще чувствовавшая себя неловко, встала и отошла в угол. Чуть позже он нашел ее взглядом, но не сделал никакого движения или жеста, и она осталась спокойно стоять в углу.

Выбежали молоденькие гибкие танцовщицы, стройные, разноцветные, – словно диковинные цветы. Они были очень юными, почти девочками, и смотреть на них было очень приятно. В какой-то момент раб подошел к Валтасару, лениво полулежавшему на подушках, и что-то ему сказал. Глаза Валтасара вспыхнули злым предвкушением.

Он, такой расслабленный, подорвался, весь превратился в струну, натяжение, нерв. Быстрым шагом подошел к Шемхет, потянул ее, стоявшую в углу, за руку, закружил.

Крикнул музыкантам:

– Давайте!

Они заиграли быстрее, громче, яростней. Это была уже почти какофония, а не музыка! Глаза у Валтасара стали совсем бешеные, а хватка – железной. Шемхет дернулась, но он держал ее крепко и скалился широкой улыбкой, больше похожей на усмешку. Только он смотрел не на нее, а куда-то выше ее головы, и лицо его словно предвкушало что-то.

Валтасар прижимал ее к себе, как однажды прижимал Аран, как прижимают, желая обладать. Но в этот раз Шемхет не чувствовала ничего, никакого головокружения, только желание вырваться. Она снова дернулась, уперлась ему в грудь руками, но с таким же успехом она могла бы пытаться вылезти из-под завала камней. Валтасар тоже был воин и тоже был силен, как Аран.

Он резко поднял и раскрутил ее. Потом поставил, склонился над нею, обхватил еще плотнее одной рукой, чтобы она не вырвалась, другой рукой ухватился за подол ее туники, – на виду у всех! – задрал высоко, почти до бедра, схватил жадно ее голую ногу. Губами впился в ее губы – зло, исступленно, подчиняя ее своей воле, скорее кусая, чем целуя.

Шемхет забилась в клетке его рук, оглушенная его напором, но он схватил ее горло, сильно и больно сжал.

Дверь открылась, и на пороге возник высокий человек. Валтасар косил на него бешеным взором.

Некоторое время они так стояли. А потом Валтасар оттолкнул Шемхет, и она, едва удержавшись на ногах, отскочила на несколько шагов, обернулась на этого человека у двери – все смотрели на него – и с ужасом узнала в нем Арана.

Сон, страшный сон…

– Вот она, твоя священная любовь! – скалясь, чуть ли не подпрыгивая от злой ярости, закричал Валтасар. – Вот она! Вот она, твоя целомудренная жрица! Ходит ко мне на пиры! Носит мои подарки! Греет мою постель!

Лицо у Арана было окаменевшее, серое. Он не двигался, стоял, будто пораженный громом.

– Ее тело похоже на белую статуэтку, ты знаешь? Ах да, ты же не знаешь! – Валтасар от избытка чувств хлопнул в ладоши. – Ты же не видел ее! Тебе – тебе! – она ничего не показывала! Хочешь, покажу?

Он повернулся к Шемхет, рванул на ней накидку – тонкая ткань разошлась, словно была создана лишь для того, чтобы рваться. Рванул тунику – и туника затрещала, разошлась посередине, так велика была ярость Валтасара.

Шемхет хотела прижать руки к груди, но он не позволил ей, схватил за ладони, развернул к брату и закричал:

– Смотри! Наслаждайся! Я забрал ее у тебя. И так будет со всем! Всем, чем ты владеешь! Я заберу у тебя все! и женщин, и золото, и первородство!

Аран чуть двинулся вперед, и тут Валтасар выпустил Шемхет, глаза его горели злым и безумным торжеством.

– Хочешь убить меня, а? Хочешь? Хочешь?!

Люди вокруг притихли, а музыка все продолжала свой бешеный ритм. Но мир Шемхет сжался до нее самой, до зияющей раны ее платья и до двух братьев, на которых ей было страшно смотреть. Она закрылась руками, лихорадочно пытаясь соединить ткань.

Аран все стоял и молчал.

Потом сделал несколько шагов и все смотрел на брата, а не на Шемхет. Она умерла бы, если бы он на нее – такую – посмотрел. Но и видеть, как он на нее не смотрит, тоже было страшно.

– Ты совсем пьян, – сказал Аран очень спокойно. – Я поговорю с тобой завтра.

И так же спокойно повернулся и вышел из комнаты.

Звук чеканных, тяжелых шагов Арана повис в воздухе, словно дым. Шемхет неожиданно для себя всхлипнула. Этот звук вывел Валтасара из оцепенения, и он захрипел:

– Ненавижу… Ненавижу…

Глаза его почти вылезли из орбит, а изо рта пошла пена. Он согнулся, будто кто-то ударил его в живот, и стал поворачиваться по кругу.

Шемхет побежала – в бок, в сторону, прижимая руки к груди. На глазах у нее вскипали слезы, но нечем было вытереть их. Она нырнула в дверь, которой пользовалась прислуга, пробежала по длинным, путаным коридорам дома. Слуги и рабы ее не останавливали, смотрели даже с сочувствием. Потом уже она поняла, что была не первой плачущей девушкой в этом месте. Девушкой в разорванном платье…

Она выбежала на ярко освещенную площадку перед домом. Выбежала прямо под копыта коня – это был конь Арана. Аран! Он удержал коня, стиснув коленями, натянув поводья. Жеребец беспокоился, но он смог удержать.

На мгновение Аран и Шемхет застыли, глядя друг на друга. Глаза у него были такие же бешеные, безумные, злые, как у Валтасара, и рот так же кривился, а все лицо исказилось страшной гримасой ярости. Аран так и впился глазами в Шемхет. Лицо его исказила еще более жуткая гримаса, и послышались неровные звуки. Смех, поняла Шемхет. Аран засмеялся.

Потом бросил нервного, взнузданного коня вправо, в сторону от нее, и поскакал прочь.