Неруд, словно тигрица, ходила по своей клетке туда и обратно. Задыхалась – от летнего смрада, от тяжелого живота, давящего, сжимающего. Звала тихонько, безмолвно: приди-смерть.

Вышивала, а в голове все стучало: приди-смерть, приди-смерть.

Пряла: пряди-смерть, пряди-смерть.

А смерть не приходила.

Хотела бы Неруд упасть с высокой желтой башни – и лежала бы она, разбитая, на площади, и содрогались бы все, глядя на нее. Но силы у Неруд кончились, и воля ее покинула, и ноги перекинуть через башенную ограду она не могла. Для такого рывка нужно было собрать все, что есть, в кулак завязать. А у нее ничего и не осталось. Только звать она могла: где-ты-смерть, приди-смерть.

Можно было перестать есть. Но и на это не хватало силы у Неруд.

Хорошо было бы уснуть и не проснуться: усни-смерть, усни-смерть.

Неруд засыпала радостная, но каждый раз просыпалась. Женщины рядом окружали ее заботой. То были служанки, наложницы дяди – нет, не только дяди теперь, а ее, Неруд, мужа. Некоторые были непраздные, у некоторых были дети. У некоторых даже мальчики.

Маленькие мальчики, похожие на ее, Неруд, троих маленьких братьев. Только эти росли, а братья Неруд больше не росли. Лежали головка к головке в царской усыпальнице. Дядя убил их – велел убить – как беспородных щенков, но похоронил как царевичей.

Когда их пришли убивать, Неруд слышала их крики. Она, в ночи разбуженная шумом, бежала к ним, она была им матерью больше, чем их настоящие матери, и слышала, как они умирали.

Нельзя рожать сыновей – их убивают другие мужчины. Нельзя рожать дочерей – их берут в жены убийцы.

Приди-смерть, приди-смерть.

Но смерть не приходила.

И Неруд стала молиться Эрешкигаль, чтобы та забрала ее. К ней приходила Шемхет, но Неруд велела ее не пускать – она могла понять, она могла заметить. Заметить – и отговорить. Заметить – и запретить. Вдруг сестра договорилась бы как-то с Эрешкигаль, чтобы та не брала к себе Неруд еще долгие, долгие черные годы? А Неруд не могла позволить себе жить.

У Шемхет было жреческое служение. У Неруд – красота. У Инну – ум. Но ничего не спасало от кровавой доли.

Приди-смерть, приди-смерть.

Но Эрешкигаль молчала.

Тогда Неруд поняла свою ошибку: Эрешкигаль была не царицей, но царем. Она не приходила, она не наступала внезапно – это к ней все приходили и кланялись в ноги. Падали, молили, сулили, но она оставалась холодна к мольбам, как истинный царь.

Но другой – другой приходил. Застигал внезапно: ударом меча, оборвавшимся сердцем, утоплением, удавкой, чумой, лихорадкой, судорогами, шагом через перила.

И тогда Неруд взмолилась:

– О Нергал, бог внезапной, причиненной смерти! Все подвластно тебе, все трепещут перед тобой. Приди же ко мне, срежь меня, как красный мак! Жизнь больше мне не мила.

И что-то завозилось в недрах земли и воды, что-то сгустилось в воздухе, и пошел дождь, хотя не до́лжно быть дождю в это время года.

Что-то вдруг надвинулось на Неруд, овладело ею, и тело сделалось тяжелым – руки не поднять. И в ушах прогремел ответ:

– Я приду.

И тогда Неруд, печальная, горькая Неруд, которая, казалось, больше никогда не сможет обрадоваться, улыбнулась.

На исходе весны Шемхет обнаружила на руке родинку – ее прежде не было. Шемхет никогда не обращала большого внимания на свое тело: оно было так, пристанище для духа, вечно несытая утроба. Она знала, что его следует беречь, и берегла, но не любила его и не смотрела на него. Вот на тела умерших, что ей приносили, смотрела с нежностью и скорбью. Собирала их в последнюю из дорог с тщанием и любовью.

Шемхет встала, сердито одернула тунику, скрывая выступившую родинку, новое знание о теле. Это побудило ее сегодня посмотреться в зеркало, что висело в уборной храма.

Глядя на медную полированную поверхность, она увидала вдруг морщину на лбу.

– Что же, – сказала она себе, – так и должно быть. Это удел человека – стареть, хиреть, умирать, разлагаться.

И все же это задело ее больше, чем она думала. Неотвратимость смерти встала перед ней в очередной раз, но сегодня ярче и более зловеще, потому что касалась ее самой.

Жизнь Шемхет давно перестала быть черновиком, где много разного было возможно, а стала летописью: все определилось в девять лет, когда дед велел готовить Шемхет ко жречеству. Но поняла она это только сейчас, глядя в зеркало.

Тут мысли ее сделали круг и пришли к сестрам, к короткой жизни безымянного брата, и она, вспомнив про обещание, данное Неруд, отправилась во дворец. Она взяла с собой яд и черный отрез ткани, чтобы спрятать флакон.

Как прежде Шемхет медлила, так теперь торопилась, почти бежала – ей казалось, будто нынешний бег исправит ее преступное промедление.

Но все оказалось зря.

Возле входа в гарем дорогу ей преградил стражник.

– По воле царицы Неруд, тебе, жрица Шемхет, запрещено приходить в гарем. Понимая, что обязанности жрицы Эрешкигаль могут призвать тебя во дворец, царица не закрывает перед тобой ворот царского дома, но велит отныне и впредь не появляться здесь больше без весомой причины, – сказал он равнодушно.

– Но я ее сестра, – растерялась Шемхет. – Это какая-то ошибка. Она, наверное, имела в виду другую жрицу?

– Нет, она говорила о Шемхет, дочери царя Амель-Мардука.

– Да, это я, – медленно проговорила Шемхет, пытаясь осмыслить слова стражника.

Она отступила, повернулась было, чтобы уйти. Потом замерла на ступенях.

«Вот и хорошо, – сказал ей голос изнутри, – она не выпьет отраву. Ты не приведешь ее к смерти. И саму себя – ведь кого казнят, если она умрет? А если она потеряет плод, и все поймут, что это нарочно? Ведь не посмотрят, что ты жрица. Иди своей дорогой. Твоя совесть чиста. Ты не потеряешь сестру. Ребенок выведет ее из отчаяния. Она родит его и полюбит – она ведь так хочет кого-то любить! Ты не опоздала, ты пришла вовремя. Чтобы спасти и себя, и ее, и того, нерожденного».

Но Шемхет обернулась.

«Стой! – отчаянно шипел голос. – Не смей!»

Она протянула стражнику отрез ткани, в котором спрятала золотой яд.

– Царица просила меня принести ей ткань для платья. Позови служанку, чтобы я могла передать ткань.

– Я не могу покидать свой пост.

– Да, конечно, – беспомощно согласилась Шемхет и оглянулась в поисках решения.

На ее счастье, мимо проходила одна из рабынь гарема. Шемхет ее знала: это для нее Инну просила мазь от ожогов. Они зажили хорошо, почти не изуродовав лица. Быть может, эта рабыня не станет любопытствовать…

Шемхет отдала служанке ткань, попросив сейчас же отнести Неруд, отдать прямо в руки и спросить, то ли это, чего хотела царица. А она, Шемхет, подождет.

Служанка поклонилась и пошла мимо стражника в гарем.

Вернулась она быстро.

– Госпожа говорит, ей больше не нужна такая ткань. У нее есть теперь ткань лучше.

– Она сказала что-нибудь про меня? – тихо спросила Шемхет.

– Нет, ни слова. Только про ткань.

Шемхет кивнула. Отойдя на приличное расстояние, она огляделась, чтобы никого не было, и наконец торопливо развернула ткань. В ней лежал нетронутый флакон.

Шемхет аккуратно завернула его.

Должно быть, Неруд передумала. Это же хорошо, она не умрет от яда. Никого из них случайно не поймают, не поволокут на суд… и Шемхет выполнила обещание, сдержала слово. Совесть Шемхет теперь чиста.

Но смутное ощущение надвигающейся беды не покидало. Сестра не пустила ее к себе. Почему?

Неруд ждала смерти, как свидания.

И как была она прежде печальна, так теперь сделалась весела, какой раньше была только до замужества… Нет, такой веселой, щедрой, красивой она никогда не была.

Все это заметили, служанки, евнухи, другие жительницы гарема. Даже Нериглисар заметил это и стал заходить к ней чуть чаще. Прежде она боялась его больших ладоней, колкой бороды, запаха пота, от которого ее мутило, но теперь перестала бояться. Когда он брал ее – сзади, потому что живот стал уже очень большим, – она думала про смерть и все улыбалась.

Она не знала, какой будет ее смерть, – знала только, что внезапной.

Однажды ей принесли от сестры отрез ткани. Неруд развернула его и увидела зелье. Но это было ей больше не нужно, и она отослала его обратно.

Смерть чего-то выжидала, но теперь ожидание было не в тягость Неруд. Она знала, что смерть положена ей по праву, и положена скоро, и больше не беспокоилась.

Одно только смущало ее: ребенок. Прежде, когда он проявлялся только тошнотой, набуханием грудей, да даже животом, она не думала о нем как о живом. Но когда он вырос, и она почувствовала, как он стучится, упирается руками и ногами, поняла, что он живой. Она злилась на него, когда он растягивал ей живот, представляя звереныша в утробе. Звереныша, маленького демона – не малыша, не розового ребенка с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах… Если бы она представила ребенка, ей, пожалуй, не хватило бы духу умереть. Поэтому она всегда убивала эту мысль, как только она зарождалась в ней.

Время шло, ребенок рос, и день родов неизбежно приближался. Но Неруд была уверена, что умрет раньше этого срока.

В один день она сидела в царских покоях и вышивала вместе со служанками и рабынями. И смерть мелькнула перед ней, поманила ее.

Огромная серая крыса пробежала возле кресла Неруд, и та слабо охнула, а другие женщины удивленно посмотрели на нее. Крыса сидела посередине комнаты, умывалась лапкой, совсем как кошка. Но никто не смотрел на нее, все смотрели на царицу – почему она охнула? Неруд тяжело встала и медленно подошла к крысе. Никто не видел ее, а видели только Неруд.

Тогда она сказала:

– Я больше не хочу шить, ступайте все.

Они вышли с поклонами, и только одна рабыня задержалась в дверях – та, что следила за царскими нарядами и помогала Неруд одеваться. Но Неруд махнула ей, чтобы та тоже шла.

Дождавшись, когда все уйдут, она медленно присела рядом с крысой. Та смотрела на нее красными злыми глазками, безумными маленькими глазками. Неруд протянула руку, и крыса на нее запрыгнула. Неруд с большим трудом – живот усложнял движения – встала. Не отрываясь, она смотрела на серую шерстку, на маленькие коготки.

– Так вот ты какая, – сказала мечтательно Неруд, – моя смерть. Я думала, ты придешь ко мне пожаром или родовой горячкой, но не думала, что у тебя будут алые крысьи глаза…

Она подошла к окну и села в кресло, не отрывая взгляд от крысы.

– Нет, – нахмурившись, сказала Неруд, – ты не моя смерть. Как тебе убить меня? Ты пришла ко мне проводником смерти, но не самой смертью.

Крыса впилась ей в ладонь маленькими острыми зубками.

Неруд вскрикнула, затрясла рукой.

Крыса упала на пол, побежала проворно под кровать. Там только она почувствовала, насколько ей плохо. Болезнь, сидевшая в ней, вдруг настигла, охватила жаром, дрожью и болью все маленькое крысиное тело. И там, под кроватью, крыса и умерла.

А на кровати через несколько дней умерла Неруд.

Крысья смерть глядела на смерть человечью через дырочки в плетении кровати. Говорила: ты большая, я маленькая, но мы равны, ибо смерть есть смерть.

Милостив Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. Внезапно, как удар кинжала, разит он.

Жесток Нергал всемогущий, бог чумы и войны, бог причиненной смерти. На легкую смерть не щедр он.

Непраздная царица легла на ложе – умирать.

Но смерть встала в дверях ее комнаты и не хотела входить, а Неруд, царица Вавилонская – прежде белая лилия, ныне плод граната – встать и подойти сама не могла. Она скребла ногтями ложе и все хотела с него спрыгнуть, но не могла и головы поднять. Металась, как проклятая, и внутри нее метался маленький сын.

Она горела, сгорала заживо, заключенная в собственное тело.

Смерть смотрела на нее алыми крысьими глазами. Сквозь нее ходили асу, ашипту, жрецы, служанки, рабыни. Все трогали Неруд, все стояли с нею рядом, нисколько не боясь.

А Неруд казалось, что она покрыта красной слизью. Люди подходили, касались ее, и эта красная слизь переползала на них. Неруд хотела их отогнать, но была слишком слаба, и никто не мог разобрать ее хрипов.

Огромные черные нарывы вскочили у нее на шее и в паху.

И тогда люди поняли. И тогда люди испугались. Но было поздно, слишком поздно для них – красная слизь с ладоней перебиралась выше, росла стремительно, покрывала всего человека, не оставляя ни глаз, ни носа.

Человек ходил еще, но не знал, что обречен.

Неруд сухими губами – пить, пить, пить! – спрашивала у смерти, стоящей в дверях:

– За что? Я-то этого хотела, а их – за что? Они же никого не звали. Они же не хотели умирать. А теперь мне быть виновницей их смертей… Я не о том просила…

Никто не понимал ее хрипов и стонов, но смерть поняла и усмехнулась.

И Неруд, сгорающую в огне, вдруг прошиб ледяной пот. Она поняла, что смерть не избирательна, что смерть только рада была зову, что смерть намерена собрать большую жатву, прекрасную жатву среди людей, среди царского рода и что теперь, когда Неруд сама ее позвала, ее не остановит ни один колдун, ни один лекарь, ни один жрец.

Что же она, Неруд, наделала!

Она закрыла глаза, надеясь умереть во сне. Но не умерла. Смерть с крысиными глазами хотела, чтобы больше людей ее трогали, и чтобы больше людей покрывалось багровой, как царский цвет, слизью. А для этого Неруд требовалось не умирать еще какое-то время.

И Неруд продолжала жить, и Неруд продолжала метаться в огне, и жил внутри нее ребенок.

Как прозрачные, сделались для нее люди: сквозь багровую слизь она видела их кости, она видела их бьющиеся сердца, их ненасытные желудки, их длинные, извилистые кишки. Себя она тоже видела насквозь: тонкие вены, что гнали кровь, длинные кости, набухшие груди, уже полные белого молока. А еще Неруд видела сквозь свой живот ребенка.

Это был мальчик, маленький розовый мальчик с круглыми глазами и трогательными ногтями на крошечных пальцах. Пальцами он касался живота и метался, как Неруд, метался в огне, и в огне сгорала его розовая кожа, и круглые глаза его с мукой смотрели на Неруд, на мать, которая призвала его смерть. Он был совсем, совсем живой – не чудовище, не урод, как она представляла себе все эти месяцы.

– Хватит! – умоляла Неруд, не в силах смотреть на него.

Она закрывала глаза, но веки тоже сделались прозрачными, и она не могла спать, она не могла не видеть ребенка. Она подносила к рукам ладони, но видела сквозь руки.

Он был так похож на ее братика – на того маленького братика, которого велел убить ее муж. Того братика, который прожил всего лишь пятнадцать часов, который застал ночь, утро, день – но так и не увидел вечера!

Силы покинули Неруд, и ненависть покинула ее. Пусть он сын Нериглисара, но он ее сын тоже, он почти уже живет!

Теперь она жалела, что призывала смерть не только себе, но и своему сыну.

Теперь она все отдала бы, чтобы он жил.

Теперь она его полюбила.

Она металась в горячке и боли, но никак не переходила в смерть, и сознание у нее было ясное.

Люди угадали, люди поняли, что царица больна, что царица заразна. Заходили к ней по одному, увешавшись амулетами, обложившись травами, твердя про себя заклинания.

Смерть смеялась их попыткам защититься.

Неруд плакала, и ее излившиеся слезы вскипали на горячих щеках. Она просила яда или кинжала и говорила с людьми, но они слышали лишь хрипы и стоны. С каждым днем их становилось все меньше, Неруд давно пора было умереть – уже умерли первые зараженные через нее. Но она все жила.

И утром пятого дня к ней пришла сестра.

Шемхет прошла через дверной проем, оглянулась и долго смотрела на него. Она не видела смерть, но почуяла ее. Потом она подошла и села рядом с Неруд, протянула руку, хотела положить ее на ледяной лоб.

– Нет! – захрипела Неруд, уворачиваясь от сестриной ладони. – Только не ты! Уходи! Уходи отсюда!

Она знала, что ее не поймут, потому что ее не понимали до этого. Но позволить умереть любимой сестре?

– Тише, тише, бедная, – сказала Шемхет, а на глазах у нее выступили слезы. – Я знаю, что у тебя черная смерть. Все знают. Я виновата перед тобой, но пришла не для того, чтобы это искупить, а просто потому, что ты моя сестра, и я люблю тебя. Я не боюсь черной смерти. Если мне суждено умереть – я умру. Но я буду с тобой все то время, что я нужна тебе.

– Нет, нет, нет, – металась Неруд, но Шемхет все же положила ей руку на лоб.

Рука была ледяная – или так только казалось Неруд? – и приносила облегчение. Безумно скачущие мысли Неруд немного успокоились, и она провалилась в сон без сновидений.

Когда она очнулась, то увидела, что сестра так и сидит рядом с ней, только рука, которая лежит на ее лбу, не правая, как раньше, а левая. И Шемхет была вся покрыта красной слизью, так прочно и плотно, как прежде никто не был.

И тут Неруд испугалась, что сестра умрет прежде нее, и ей придется смотреть на сестрину смерть, в которой она одна будет повинна. Она снова попыталась прогнать сестру, но та не уходила.

Тогда Неруд, измученная борьбой, горем и лихорадкой, снова уснула.

Проснулась она от судороги боли, которая прошла по ее телу. Ребенок бился в ее животе, а саму Неруд колотило, и она чувствовала, что конец ее приближается. В голове, как ни странно, было ясно.

Смерть, черная смерть с алыми крысиными глазами, подошла к изножью кровати.

– Я хотела бы, чтобы жил мой сын, – внезапно четко сказала Неруд и тяжело откинулась назад, запрокинула голову и больше никогда в своей жизни не открывала свои ясные глаза.

Смерть, вытянувшись длинно-длинно, словно крыса, выросла над кроватью, склонила свою вытянутую голову к лицу Неруд, на котором запали щеки, и осторожно обнюхала ее, но съесть еще не спешила.

Шемхет схватила Неруд за руку – рука холодела.

В ужасе смотрела она на сестру – та была неподвижна, вся неподвижна, вот только живот… Там билось живое, маленькое и хотело жить.

Ребенок, это ребенок Неруд. Это ее сын. Он жив, но сейчас тоже умрет вслед за матерью.

Вот сейчас он умрет.

Вот сейчас.

Но он не умирал. И тогда Шемхет, измученная, усталая Шемхет, которая чуяла уже, как где-то глубоко внутри поднимаются смертельные алые волны болезни, встала. Она больше не думала. Она ничего не чувствовала. Она знала только, что ей нужно сделать и – хвала пресветлой Эрешкигаль – как ей нужно это сделать. Она восемь лет разрезала мертвую человеческую плоть.

Шемхет достала священный кинжал Эрешкигаль. Этот нож предназначался для ритуальных убийств, для вскрытия трупов.

«Да как же я ее этим ножом, мою Неруд?»

Но она мертва. Она мертва.

Шемхет опустила нож на ее живот и сказала:

– Потерпи немного.

Она говорила так всем мертвецам, плоть которых терзал ее нож.

– Потерпи немного, я должна спасти твоего ребенка.

Кровь лилась ручьями, реками, океанами, Шемхет была покрыта кровью сплошь, руки ее скользили в крови, она и не знала, что в только что умершем человеке так много крови… что в Неруд так много крови…

Кто придумал так много крови?

Словно спелый плод граната, раскрылась перед Шемхет утроба сестры. Но ребенок, ее ребенок, был жив. Шемхет вытащила его, мокрого, скользкого, живого. Перерезала пуповину, выронила нож, прижала мальчика к себе крепко, надеясь, что ее тепло спасет его – от болезни, убившей его мать, от холода, от ненасытного зла этого мира.

И он закричал.

И с этим криком смерть, что стояла над изувеченным, распоротым телом Неруд, дрогнула. Будь здесь Айарту, она признала бы в смерти лик Нергала, бога крыс, неправедной войны, чумы – но ее здесь не было. Здесь была только Шемхет, обезумевшая от горя, прижимавшая к своей груди крошечного розового племянника.

Ножом, священным ножом смерти, был рожден этот ребенок.

От матери, от умершей уже матери был рожден этот ребенок.

Никогда от века смерть не порождала жизнь. Но сегодня все запреты были нарушены.

И Нергал, страшный бог Нергал, чудовищный бог Нергал оказался связан своей клятвой, священным ножом своей жены Эрешкигаль, тем, что мертвая породила живое, – и смерть растаяла над телом.

Красная слизь, покрывавшая Шемхет и младенца, растаяла. Те, кто метался в горячечном бреду чумы, вдруг затихли, и лихорадка их спала, и быстро они пошли на поправку. В храмах начали служить молебны за избавление от проклятия и страшной болезни. Царь, которому донесли о смерти жены, лишь пожал плечами.

Но это все случилось потом.

А сейчас жрица смерти держала на руках самого маленького ребенка, которого когда-либо видела, прижимала его к себе нежно и крепко, и не было под ними пола – лишь только цветы да луговая трава, и не было над ними потолка – только звездное небо.