Шемхет была рада выйти из дворца. Но, выйдя, поняла, что идет в его тени. Даже дворцовая тень казалась неприятной Шемхет, и она ускорила шаг.

Покинув глянцевую, беспощадную тень дворца, Шемхет почувствовала, что стала дышать свободнее. Но внутри оставалась тьма – холодная, кромешная: сестра с этим животом, Аран, его ужасное признание, его бешеные глаза…

– Что мне надо сделать сейчас? – спросила себя Шемхет, только чтобы не думать.

Потом вспомнила: средство для Неруд. Что же, это дело годилось, чтобы не думать.

И она пошла к храму Иштар.

Белый, словно лилия, прекрасно построенный, не такой тяжеловесный, как зиккурат, храм стоял недалеко от дворца – нужно было только пересечь площадь.

На некотором расстоянии от храма стояли блудницы. Эти были самые некрасивые, потасканные, уже немолодые, несвежие… Дешевые, откуда-то знала Шемхет. Она прошла мимо – блудницы проводили ее равнодушными взглядами. Шемхет обмывала и таких, когда приходила их пора. Все они умирали до срока. Все они умирали не от старости. Часто – от болезней. Иногда их убивали клиенты или хозяева. Иногда они были рабынями, иногда – свободными. У всех были в посмертии несчастные лица.

Шемхет омывала и уличных блудниц, и вельмож, и жрецов – всех. Для смерти все равны.

Шемхет умащивала маслами, украшала цветами, клала монеты на глаза – не всем. Это нужно живым, а живые не равны.

Шемхет вошла в храм Иштар. Воздела руки вверх, приветствуя богиню, потом сделала несколько шагов вперед и огляделась. Храм был велик. Не так огромен, как храм Мардука, не так высок, как зиккурат, но все равно был очень большим – таким большим, что по бокам свод его подпирался двумя рядами колонн. Храм был искусно украшен и полон свежих цветов. Но кроме них здесь сильно пахло и благовониями: мускусом, шафраном, чем-то тяжелым, животным, обильным. Много красивых женщин находилось в храме, и все они делали какую-то работу.

Между цветами Шемхет разглядела тлеющие очаги. Возле них стояло оружие: мечи, копья, луки со стрелами – оно окуривалось, очищалось, заклиналось. В том была вечная двойственность Иштар: и любовь, и война. Все одно: схватка – боевая ли, любовная, родовая…

Все одно – борьба.

А в смерти, успела уже выучить Шемхет, был покой.

Рядом стояли две жрицы, совсем не обращая внимания на нее. Одна говорила другой:

– …и тогда в тело прекрасной Фараль вошла богиня Иштар, и всю ночь она наслаждалась ласками великого Гильгамеша. Но наутро она захотела покинуть его, и ему пришлось, плача, пронзить мечом тело, которое помнило еще его ласки. Тело, которое так внимательно и нежно он изучил за ночь. Ибо нет другого способа разделить бога и человека, кроме как убить человека…

– Что было дальше? – спросила жрица постарше.

– Он похоронил прекрасную Фараль у перекрестка трех дорог, и из ее тела выросла тонкая верба. Великая Иштар же, помня нежность героя, отныне и впредь покровительствовала ему в бою…

Шемхет почувствовала, как по ее телу прошла холодная дрожь: страшной показалась ей история.

– Это ересь, – сказала старшая жрица. – Гильгамеш отказал богине. Это урукская ересь. Они там в это верят, но это неправда.

Шемхет отвлеклась от их спора, потому что из глубины храма вышла третья жрица. Это была младшая жрица, но уже не ученица – об этом говорили надписи на ее браслетах и узор на красивом синем платье.

– Зачем ты пришла в дом богини? – мягким грудным голосом спросила она у Шемхет.

Шемхет замялась. Она бывала здесь раньше, хотя чаще заходила с другого хода, и знала некоторых жриц. Но сейчас в храме находились только незнакомые женщины. Не просить же тайного средства здесь, посреди храма, на виду у всех, у незнакомой жрицы…

Та, должно быть, неверно истолковала ее смущение:

– Ты хочешь исполнить свой долг перед великой Иштар и воплотиться в нее на одну ночь? – любезно спросила она. – Это похвально. Но ритуал продажи проходит с другой стороны храма. Хочешь, я провожу тебя и помогу подготовиться?

Все взрослые женщины Вавилона один раз в жизни приходили в храм Иштар, чтобы участвовать в ритуале: отдаться первому же мужчине, который их об этом попросит. Но жрицы-девы, подобные жрицам Эрешкигаль, из него исключались.

Шемхет вздрогнула и быстро сказала:

– Нет, я не за этим. Я – жрица пресветлой госпожи Эрешкигаль.

– Жрицы сестры нашей богини – все равно что наши сестры. Я рада приветствовать тебя. Чем я могу помочь тебе? – с неизменной любезностью спросила жрица.

– Я ищу… одну из старших жриц. Элишву или Сурию.

– Хорошо! Иди за мной, я позову кого-нибудь.

Она провела Шемхет во внутреннюю часть храма и оставила ее в комнате, которую тускло освещало небольшое окно высоко под потолком. Снаружи доносился смех, шутливые разговоры, нежные женские и грубые мужские голоса. Шемхет стало интересно. Она пододвинула стул, залезла на него и посмотрела в окно. Оно, как почти все окна в Вавилоне, было убрано плотной глиняной решеткой с узором из листьев – для того, чтобы в жаркие часы в дом попадало не слишком много света и жара. Но Шемхет приноровилась смотреть сквозь них.

Окно выходило на внутренний двор. Там вокруг квадратного бассейна сидели храмовые блудницы. Они были красивые, намного красивее уличных. Они были не так худы, у них были округлые тела, на которых очень хорошо сидели туники, разрезанные высоко, по колено, словно мужские. Сверху на них были тонкие накидки разных цветов, украшенные бахромой и яркими орнаментами по краям, перехваченные красивыми резными поясами и круглыми блестящими брошами. Накидки красиво спадали с плеч, обнажая ключицы. На блудницах было много украшений: серьги, ожерелья, браслеты на руках и ногах. Некоторые браслеты выглядели грубо, как мужские, и Шемхет поняла, что это подарки приходивших в храм. Глаза у всех женщин были подведены, губы – выкрашены соком.

Больше всего храмовые блудницы походили на сад, полный разных цветов.

Были в этом саду и мужчины. Некоторые прохаживались, выбирая. Некоторые, подсев к понравившейся женщине, вели с ней разговоры. Один из таких, слегка задрав тунику на блуднице, гладил ее колени.

Шемхет следила за этим с замиранием сердца: та часть жизни, о которой она знала мало, вдруг открылась перед ней. Аран обещал, что у них не родится детей. Будет ли он гладить ее колени с такой же нежностью? Или даже с большей, ведь этот воин впервые в жизни видит выбранную им блудницу, а Аран говорил, что любит Шемхет…

– Нет, – сказала она себе строго, – ты забыла, что он сделал. Ты опять посмела забыть. Никогда впредь не забывай.

Огорченная, она отвернулась от окна и увидела, что за ней наблюдают. Но это была не та жрица, которую Шемхет просила привести. То оказалась верховная жрица Иштар, младшая сестра отца и дяди Шемхет, дочь Навуходоносора Бей-Аситу. Его последний ребенок. Последний выживший ребенок. После нее у Навуходоносора рождались дети, но мертвыми, и им не давали даже имен, когда хоронили в царской усыпальнице.

– Шемхет, – сказала она, – слезай.

Шемхет прикусила губу, слезла со стула, отчаянно стараясь не покраснеть.

– Я рада видеть тебя, племянница, – поприветствовала ее Бей-Аситу. – Как твои дела?

Они, конечно, не были близки, и все же они были похожи лицом, а это иногда значит больше, чем духовная близость.

Шемхет ответила:

– Все хорошо у нас в храме. – Это прозвучало неожиданно грубо, и она добавила: – А как ваши дела?

Бей-Аситу очаровательно улыбнулась. Она была старше Шемхет, ей было чуть больше тридцати лет, и она была красавицей.

– О, как обычно, хлопотно, но эти хлопоты возвышенные. Ты, наверно, хотела видеть свою сестру? Я услала ее к моей матери в Урук. Пусть пока подрастет… Несколько лет. Ей ведь только шесть. Когда она станет старше, я вызову ее к себе и буду растить жрицей.

– То был урожайный период, – сказала Шемхет.

Жрицы Иштар ложились с царями во время великих обрядов. Иногда от этих обрядов рождались дети. Это было большим счастьем для Вавилона, потому что рождение такого ребенка предвещало грядущий период семилетнего изобилия. Скот приносил больше потомства, ячмень и хмель бурно росли на полях…

– И он заканчивается, – ответила Бей-Аситу с ровной улыбкой, а Шемхет вдруг задалась вопросом: каково ей, родившей дочь от Амель-Мардука, теперь ложиться с Нериглисаром?

Жрицы Иштар были сестрами, дочерями, внучками царей. Нигде не разрешались подобные союзы, а здесь, в храме Иштар, золотая царская кровь текла густо, тесно, смешиваясь сама с собой. Но дети от такого часто рождались мертвыми. И тогда три года бесплодия и голода падали на голову Вавилона.

Бей-Аситу продолжила:

– Тебя послала ваша верховная?

– Нет, я сама по себе.

– О, любопытно. – Бей-Аситу села напротив Шемхет. – Рассказывай.

Шемхет тоже села, но все слова, что она наплела у себя в голове, все, что она успела придумать, чтобы затуманить сомнительную просьбу, – она все забыла.

Молчание затягивалось.

– Ну что же ты? – ласково спросила Бей-Аситу.

– Я пришла попросить средство, выгоняющее плод, – тихо сказала Шемхет.

– Что? – переспросила Бей-Аситу. Потом подняла руку, останавливая племянницу, и добавила: – Нет, не повторяй. Встань. Сними накидку.

– Зачем? – спросила Шемхет, вставая.

– Чтобы я могла посмотреть на тебя.

– Нет, – сказала Шемхет с нервным смешком, который ей самой был неприятен. – Это не мне. Я не нарушала своих обетов.

– Для кого ты просишь? – резко спросила Бей-Аситу.

Шемхет замолчала. Она не могла назвать Неруд, но лгать тоже не могла – даже если бы хотела, она не умела, не смогла бы сделать так, чтобы Бей-Аситу ей поверила. Поэтому оставалось только молчать.

– Для кого ты просишь средства? – нажала Бей-Аситу.

Шемхет снова промолчала. Она не могла, просто не могла назвать царицу, ведь и царицу могли за это казнить.

Жена принадлежит мужу. Плод ее чрева принадлежит мужу. Но жена царя еще больше принадлежит царю, чем жена крестьянина – своему мужу, потому что цари воплощают собой закон и порядок.

А Шемхет хотела помочь убить царского ребенка, нерожденного царевича или царевну. Ее могли пытать за это, если бы узнали. Почему она не подумала об этом раньше? Она бежала сюда прямо из дворца, не успела ничего обдумать. Она чувствовала себя виноватой перед сестрой – она и была виновата, ведь оставила Неруд. Виновата, но все же не так, чтобы класть голову на плаху…

Шемхет закрыла лицо руками, на нее навалилось тяжелое осознание и теперь придавливало к земле. Напротив сидела ее тетка – не рядовая, но верховная жрица. Жрица, вхожая к царю. Жрица, которая два раза в год, весной и осенью, всходила к царю на ложе, которая рожала ему священных детей. Никакие другие жрицы не могли беременеть во время ритуалов, кроме редких и особых случаев. Только верховная. Быть может, уже сейчас она, как и Неруд, носит ребенка Нериглисара под сердцем…

Шемхет сжалась.

Бей-Аситу молчала и, как казалось Шемхет, сверлила ее взглядом. И тогда Шемхет сказала, беря все на себя, на одну себя, на себя и на Арана:

– Моя богиня, Эрешкигаль, требует от жриц безбрачия и бездетности, но не требует от них девства.

– Это не то, что знаю я, – ответила Бей-Аситу, и все же голос ее был не так суров, как боялась Шемхет.

– У нее есть муж, – сказала Шемхет, убирая от лица руки. – Она замужем сама, она не девица. Она любит своего мужа, Нергала, бога чумы, болезней и случайной смерти. Она так горевала однажды о нем, что по всей земле наступили великие холода, и посевы погибли, не взойдя, и люди умирали от голода. Никто не способен на такую любовь, как Эрешкигаль и Нергал…

– Осторожнее, – предупредила Бей-Аситу, – когда говоришь о любви в храме Иштар. Ты знаешь, что ее муж, Думузи, спустился в подземный мир и заменил богиню собой, взяв ее смерть?

– Да, – ответила Шемхет. – Прости, верховная. Я не могу сравнивать любовь богов. Слабому земному зрению не различить ее могущество и величие. Я не хотела умалить твою богиню. Я просто говорю, что пресветлая госпожа любит своего мужа, а он любит ее, но у них нет детей. Она не запрещает жрицам любить. Но если женщина выйдет замуж, то она должна рожать детей своему мужу. Это долг, от которого нельзя уклоняться. Поэтому никто из жриц пресветлой госпожи никогда не выходит замуж. Но нам не запрещено любить.

– Это все-таки ты? – спросила Бей-Аситу. – Тебе нужно средство, вытравливающее ребенка?

– Я ничего не сделала, – сказала Шемхет, вспоминая, как бешено колотилось ее сердце, когда Аран жарко и плотно ее обнимал. – Я пока ничего не сделала. Но есть один мужчина… Помоги мне. Я не хочу нарушать волю богини.

Бей-Аситу сверлила ее глазами. Шемхет, не сказавшая ни слова прямой лжи, вдруг сильно покраснела, словно она действительно хотела пойти к Арану – вот так, одевшись в разноцветное, как женщина, а не как жрица, украсив волосы золотом, подведя глаза голубым, а не черным… Прийти к нему, чтобы он размотал ее накидку, уложил ее на кровать, целовал ее плечи…

Шемхет чувствовала, что горит, сгорает от позора.

Бей-Аситу встала и позвала:

– Идем.

Шемхет последовала за ней. Ей хотелось опустить покрывало на лицо, чтобы никто не видел пронесшихся над ней страстей, но она знала, что это будет выглядеть еще подозрительнее, и не стала этого делать.

– Ты знаешь, – спросила Бей-Аситу, скосив на нее глаза, – может быть, ты знаешь, где твоя сестра?

Шемхет вздрогнула всем телом и спросила непослушными губами:

– Что?

– Твоя сестра Инну.

– Что с ней?

– Приехал гонец от персидского царевича Кира. Он пошел к царю, но передал мне табличку от жрицы, которая поехала вместе с царевной. Она пишет, что царевна пропала за несколько дней до свадьбы. Если она бежала, то куда она еще могла пойти, если не во дворец? Только к сестре – той сестре, что свободно ходит по всему городу. Это для нее ты просишь зелье? Для сестры?

– Клянусь тебе, – сказала Шемхет, твердо глядя в глаза Бей-Аситу, – я прошу зелье не для Инну.

Бей-Аситу остановилась и внимательно посмотрела на нее. Шемхет покраснела, но тетка сказала:

– Я верю тебе. Да и как она бы могла дойти до Вавилона? Как она могла миновать высокие стены, бесконечные ряды стражей, одна, в чужой стране? Возможно, персы не говорят чего-то.

Шемхет закусила губу.

– Надеюсь, что она жива, – сказала Бей-Аситу. – Я буду молить Иштар, чтобы это было так или мы хотя бы узнали правду.

Она пошла вперед. Шемхет шла за ней, радуясь, что на нее никто больше не смотрит.

Ах, сестры мои, бедные, бедные сестры мои!

Бей-Аситу вела ее в самое сердце храма, куда обычно не допускались посторонние. Извилистые узкие коридоры плавно перетекали один в другой. Это был старый и очень древний храм, который постоянно рос, как сам Вавилон. Дом Праха же был не таков – он словно возник из ниоткуда, готовый и неизменный, как сама смерть.

Бей-Аситу остановилась у тяжелой старой двери, выбрала ключ из связки на поясе, открыла замок и вошла. Шемхет последовала за ней, с любопытством оглядываясь. Бо́льшую часть темной комнаты занимали стеллажи с маленькими флакончиками. Это была мастерская по варке зелий. Над потолком сушились травы, на длинном столе были разложены инструменты: пестик со ступкой, ножи, ножницы. На краю стола стопкой лежали таблички с рецептами. Шемхет отвела глаза – ей нельзя было знать составов снадобий, это храмовая тайна.

– Здесь есть разные средства, – сказала Бей-Аситу, не спуская с Шемхет внимательного взгляда. – Есть те, которые предотвращают появление ребенка. Эти, как ты говоришь, тебя и интересуют.

Тонкая рука верховной жрицы Иштар указала на самую большую группу флакончиков.

– Но я расскажу тебе о других. Вот эти флаконы, с синими метками, прервут едва завязавшуюся беременность, которой не больше недели. Они не навредят женщине. Вот эти, зеленые, прервут беременность, которой не больше трех месяцев. Они могут уложить женщину в постель надолго. А вот эти, с золотой крышкой, прервут беременность старше трех месяцев. Но мы даем их в очень редких случаях.

Шемхет следила, как красивая рука Бей-Аситу перемещается между флаконами.

– Я сейчас выйду, – неожиданно сказала Бей-Аситу, – а ты останешься. Возьмешь, что тебе нужно, и уйдешь. Я не знаю точно, сколько у нас тех или иных флаконов. Я не буду знать, что ты взяла. А если не буду знать – не смогу никому рассказать. Я делаю это потому, что ты дочь моего брата, моя племянница. Ни для кого, кроме своей крови, я не сделала бы такого, но царская кровь струится в человеческих жилах гуще и тяжелее, чем кровь людская. И если присмотреться, цвет ее черен, а не ал.

– Спасибо тебе, – сказала Шемхет, чувствуя, как благодарность сдавливает ей горло, – я не забуду этого.

Бей-Аситу ничего не ответила и вышла. Шемхет некоторое время постояла, чтобы дать ей подальше уйти и после не столкнуться случайно – это было бы неловко.

Потом, воровато оглянувшись на окно и дверь, она быстро схватила флакон с золотой крышкой и спрятала руку с ним в складках накидки. Как хорошо, что у жриц Эрешкигаль такие плотные накидки, как хорошо, что никто никогда не приглядывается к ним, как хорошо, что жрицы богини смерти никому не интересны.

Плотно сжимая флакон вспотевшей ладонью, немного поплутав в коридорах, Шемхет вышла из храма Иштар и пошла наконец домой. Там она обнаружила, что Айарту взяла на себя часть ее работы: готовила воронов к завтрашнему жертвоприношению. Птицы, словно предчувствуя свою нерадостную судьбу, страшно галдели.

Шемхет почувствовала, как она находилась и проголодалась, и поняла, что отсутствовала намного дольше, чем хотела.

Айарту сначала поглядела на нее искоса, а потом и вовсе пристально уставилась.

– В чем дело? – недружелюбно спросила Шемхет, перекрикивая вороний грай.

Айарту, аккуратно приоткрыв клетку, бросила туда мяса и быстро захлопнула дверцы. Вороны жадно набросились на еду и замолчали.

– Нет, ничего, – сказала она. Но где-то в самом уголке ее губ появилась улыбка, больше похожая на усмешку.

– Говори, – нажала Шемхет.

Она прошла бы мимо, но знала, что ей жить и работать бок о бок с Айарту еще долгие годы.

– Я вижу поцелуи на твоем лице, – сказала та, отведя глаза. – Алые-алые поцелуи, словно цветы мака. Их много.

Шемхет молчала. Первый порыв ее был схватиться за лицо, оттереть его горячей водой. Но она поняла, что Айарту снова видит то, чего не видят другие. Шемхет осторожно спросила:

– Ты видишь будущие поцелуи или прошлые?

– А я не знаю, – легко сказала Айарту.

– А сколько поцелуев ты видишь на своем лице, когда смотришься в зеркало? – зло спросила Шемхет.

Ей не столько хотелось знать ответ, сколько нужно было время решить, как отвечать Айарту.

– Я ничего не вижу, когда смотрюсь в зеркало, – также легко продолжила Айарту. – Только то, что я довольно милая. Жалко, что у меня не будет таких же милых деток. Но про себя я толком ничего не вижу. Разве что однажды мне показалось, что я умру, когда заплачет камень – но разве может плакать камень? Я стараюсь об этом не думать. Не вижу про себя – и все тут. Да и про других жриц – редко. Вы все ходите, словно окутанные черным облаком. Но вот сегодня я увидела. Я никому не скажу, ты не бойся.

Это было хорошо, да. Теперь можно было просто сказать «спасибо» и уйти, ничего не объясняя, не открывая душу перед этой такой чужой жрицей.

Это нравилось Шемхет, но она все-таки сказала:

– Я не знаю, откуда эти поцелуи. Может, что-то когда-то и было. Может, что-то когда-то будет. Но уверяю тебя, я скорее умру, чем предам свои обеты. И если кто-то будет склонять меня к тому, то эти поцелуи отпечатаются на моем лице против моей воли.

Айарту покачала головой:

– Ох, суровая ты. Да знаю я, я не к тому, будто ты сама, я не хотела тебя обвинить. Просто счастье это, ну…

– Что счастье? – спросила Шемхет. Ей никак не удавалось понять Айарту.

– Ну как! Когда тебя любят. Когда ты сама любишь. Когда подарки дарят, рассветы встречают, за ручку водят, поцелуями лицо покрывают.

Перед мысленным взором Шемхет предстало страстное, исступленное лицо Арана, а после – его равнодушное лицо, когда Нериглисар вершил свой суд. Ей стало очень тяжело, очень противно вспоминать и больше всего хотелось, чтобы Арана никогда не существовало.

– Наверное, – сказала Шемхет, заметив, что Айарту ждет ее ответа, и отправилась к себе.

Да, чтобы его не существовало, снова думала она. Не так, чтобы он сейчас вдруг пропал, или умер, или никогда не любил бы Шемхет – ей пришлось бы иметь дело еще и с этой болью, – но так, чтобы его не было, просто не было. Вот тогда было бы хорошо.

Если бы его не было, не стало бы и никаких страстей. Сейчас же, стоило Шемхет о нем подумать, она снова начинала ощущать клубок огненных змей в груди, ей становилось тревожно и тошно. Жалко, что так нельзя сделать, чтобы его никогда не было. Но слова Айарту напугали Шемхет, лишили воли, и она, обещавшая Неруд вернуться как можно скорее, не пошла во дворец в этот же день, а обещала себе пойти завтра. В конце концов, один день – не беда.

Да и дел было много. Вместе с Убартум они составили список того, что требовалось для Праздника начала лета. Отправили в починку церемониальные облачения, а на чистку – два позолоченных венца, которые всегда на праздники надевали она и Убартум, жрицы-царевны.

На следующий день Шемхет хотела отправиться во дворец, но пришел посланник из храма Мардука. На завтра был назначен суд, и от храма Эрешкигаль в качестве свидетеля требовалась жрица. Разбирали дело одного асу, который отнял руку писцу, говоря, что она загноилась. Но писец упорствовал, что можно было обойтись без этого и руку отняли напрасно. В случае если асу признают виновным, его приговорят ровно к такому же наказанию, какому он зря подверг своего пациента – отнятию руки.

Это был справедливый закон, считала Шемхет. Ровно столько же, не больше и не меньше. Она знала, что в других городах и странах брали намного больше, а не столько же: неудачливого лекаря ждала бы казнь. А в Вавилоне – только руку. Асу знали о рисках. Редко кто из них доживал до старости с целыми конечностями.

Обычно в таких делах звали свидетельствовать жрецов Мардука, но они были все заняты, и вестников послали в Дом Праха.

Убартум отсутствовала – вернее, физически ее тело было на месте, но она сидела с закрытыми глазами, и перед ней на серебряном блюде стояла насыпанная пирамидка чистейшей соли. Шемхет не стала ее тревожить, потому что многие обряды нельзя было прерывать, а такого обряда она не знала и не понимала, можно ли вмешаться.

Айарту еще слишком медленно читала, а молодым жрицам веры пока не было.

Шемхет же была грамотна и знала, как устроено человеческое тело. Поэтому она вызвалась сама и пошла в городской архив, чтобы прочитать все таблички, относящиеся к делу.

Там она провела бо́льшую часть дня. По всему выходило, что писец был прав: асу мог отнять только кисть, но не руку до локтя. Шемхет это чем-то не нравилось, но описание было подробным, как и зарисовка руки, и несколько свидетельств согласовывались между собой. Лишь одно, оставленное асу, отличалось от них, но имелись сомнения в том, когда его написали.

Шемхет решила, что он виновен, а также решила, что сама свидетельствовать не пойдет – она не любила суды. Хоть и приговор выносила бы, конечно, не она. Пусть Айарту идет, ей это будет полезно.

Когда Шемхет вышла из архива, идти во дворец было уже поздновато, хотя и возможно. На улице пахло вечерней свежестью и почему-то гарью. Шемхет поежилась и пожалела, что не взяла шерстяной накидки – весна стояла холодная. «Я устала за день, – сказала она себе, – ничего страшного не случится, если схожу во дворец завтра».

Придя в храм, она обнаружила, что привезли неожиданно много мертвецов, и они были нехороши: оказалось, в южной стороне города вспыхнул пожар. Его еще не потушили, но первые тела уже прибыли. Мертвецкая была полна ими. Убартум, вышедшая к тому времени из своего ритуала, устало переглянулась с Шемхет: кто знает, сколько их будет еще? Тела сложные, надо начинать сейчас.

Они и начали.

Первые – задохнувшиеся в дыму – были еще ничего: они остались целыми, не разрушенными, пахли дымом, и их вытаращенные глаза никак не хотели закрываться.

Потом привезли горелых.

С этими жрицы возились долго. У некоторых не осталось лиц, и их приходилось рисовать на ткани. Потом накладывать на голову, приматывать тонкими полосками – в посмертие нельзя уходить без лица. Но чтобы нарисовать лицо, нужно знать что-то о человеке: мужчина он был или женщина, все ли черты лица у него были целы. Приходилось расспрашивать родственников, а они не всегда могли опознать погоревших. Иногда, впрочем, рисовали так, не спрашивая. Сегодня безлицых отложили на потом. Но родни не было, и Айарту нарисовала несколько лиц – если что, проще будет изменить, чем отрисовывать заново.

На все это уходило много времени. Жрицы закончили уже в ночи – благо, ночь выдалась звездная, лунная. Рано утром, перед рассветом еще, встали и продолжили свой труд.

Мертвые текли к ним на подводах, как широкая река. Шемхет за час до суда поняла, что не успеет уже ничего никому пересказать или передать дело в другой храм – например храм Иштар, там тоже разбирались в отрезанных конечностях. Они не успеют все прочитать. Придется идти самой. Нет, не идти – бегом бежать и, высказав свое свидетельство, также бегом возвращаться обратно, пока тела не начали портиться. Погода была холодная, но тел привезли много, больше, чем маленький храм мог вместить в себя. Царь, к его чести, послал крепких стражников, и Шемхет просила их переносить тела – хотя бы привратники храма не будут такими уставшими.

Про Неруд она совсем забыла, подхваченная круговертью дел.

Асу оправдали, несмотря на свидетельство Шемхет, но она не придала этому особого значения – так торопилась обратно.

Над двором, прилегавшим к Дому Праха, вились вороны. Они чуяли непогребенных и хотели выклевать их глаза. Стражники лениво отгоняли птиц, шевелили палками, махали чем-то, если какая-то подлетала слишком близко. Шемхет проскользнула мимо, ринулась вниз, в мертвецкую, думая, что застанет там кипучую работу, но жрицы слонялись без дела, мертвых не было, а Убартум жгла очистительные благовония.

– Что? – спросила Шемхет. – Почему?

– Вместе всех похороним, – сказала Убартум, – окропим водой и маслом, пропоем песнь и сразу всех закопаем. Как воинские жрецы делают с простыми солдатами.

На невысказанный вопрос Шемхет она ответила раздраженно:

– Видишь же, много. Всех не успеем. Ну ладно, Айарту к нам только пришла, а ты-то! Ты где была, что ни одной общей могилы не помнишь?

– Я помню, – сказала Шемхет, смутившись, – когда мор прошел. Но то мор был, я думала, мы с ними так только потому, что мор. А здесь я всего восемь лет. Меня до пятнадцати в гареме учили. Не знали, кому отдать – сюда или в храм Иштар. Там ведь тоже царевна нужна была.

«Только туда нужна красавица, – подумала, но не сказала Шемхет, – там ведь тоже жрица-царевна пожилая была. И там это беда, нарушение. Если у нас неважно, красавица или детородная, для смерти разницы нет, то там должна быть в плодоносном возрасте. Бей-Аситу пошла – она и красивее, и происхождением чище… Отец ее любил очень. Интересно, любит ли ее так Нериглисар…»

– Вот то-то и оно, что поздно пришла, – сказала Убартум. – Учись скорее. И так времени нет, так ты еще забываешь. Не хватает мне Шибту. Той два раза повторять не надо было… Да и Дашшаба быстрее училась…

Шибту и Дашшаба поочередно были вторыми жрицами до Шемхет. Первая умерла от мора. Другая тоже умерла от болезни – если часто работаешь с мертвыми телами, то и уходишь быстрее. Они были дочерями для Убартум – та плакала над ними, выла, как мать. Сама не смогла собирать на смертное ложе.

Умерла одна даденая дочь, умерла вторая, и в сухом, словно осенний лист, сердце Убартум не осталось места для других дочерей.

Черные скорбные повозки прислал царь – своих повозок у Дома Праха на столько тел не хватило бы. Отвезли горелых на кладбище, разложили в плотный рядочек. Скоро молитву прочитали, завалили землей. Одну трубку для всех поставили, широкую. Чтобы родня мед лила, финиковое пиво, чтобы на том свете голодно не было.

Шемхет прошлась по кладбищу, поглядывая, как Айарту окуривает повозки от трупного духа. Все у нее получалось ловко и споро, и Шемхет пошла дальше, вглубь. Она была той жрицей, что смотрела за могилами. Обычно кого-то назначали, но Шемхет попросилась сама, как только освоилась немного в Доме Праха.

Она как почувствовала, что эта работа для нее. Она знала все углы кладбища. Долгое время она провела, изучая его план. Глиняная карта была тяжела и закрывала собой весь обеденный стол, но Убартум ничего не говорила Шемхет, когда та занимала все пространство, а пора было обедать – и даже велела привратникам носить план по первому слову Шемхет.

Шемхет не знала, конечно, всех похороненных людей. Но знала в целом, какая семья за какие могилы отвечает. Иногда за могилами ухаживали плохо, и требовалось сделать внушение. Шемхет шла, надев церемониальные одежды – черный наряд, золотые браслеты. Входила в дом. Ее боялись – их, жриц пресветлой госпожи, всегда боялись. Они были слишком близки со смертью.

Перед ней расстилали богатый ковер, и она проходила за стол. Ее усаживали на красное место, где обычно сидел глава семьи, хозяин. Выносилось лучшее, что было в доме, на лучшей посуде. Все это ставилось перед Шемхет, перед одной Шемхет. Жители дома стояли полукругом, молча, не садясь.

Шемхет могла немного поесть, но могла и отодвинуть тарелку, если считала, что семья сильно виновата перед своими мертвыми.

Когда – поев или не тронув еды – она отодвигала тарелку, хозяин дома витиевато и вежливо спрашивал ее, зачем она пришла.

Она отвечала им, что они забыли свой долг, свою кровь, и если так будет продолжаться, то на них разгневается не только она, земная жрица, но и сама пресветлая госпожа Эрешкигаль. Велела принести жертву богине, сжечь на алтаре в Доме Праха пшено, побеги хмеля или шерсть. Щедро накормить мертвых. И срок давала им: один месяц, от луны до луны. Ходила потом на кладбище, проверяла.

Если не исправляли – накладывала на них суровое покаяние: обязанность приносить большую жертву каждый месяц, читать особые заклинания на закате, отрабатывать повинность на полях, принадлежащих храму.

И в третий раз, говорят, иногда приходили жрицы. Но Шемхет не доводилось.

Шемхет оглянулась, и Айарту помахала ей рукой – да как можно быть такой легкомысленной? Хотя она была одного возраста с Шемхет, жреческого достоинства в ней было мало, все больше детского чего-то или плотского – вон, стражники на нее с интересом смотрят, даром что она вся в черном.

– Идем, – сказала сухо Шемхет, еще суше, чем обычно, и Айарту последовала за ней.

Их повезли на одной из повозок, Айарту все переглядывалась с возницей. Они почти ничего не говорили, но улыбались друг другу.

Шемхет, как только они въехали в город, сказала:

– Остановите. Отсюда мы пойдем пешком.

Айарту удивилась, но Шемхет потянула ее за руку, и видимо, лицо ее было настолько суровым, что она не посмела возражать. Возница тоже посуровел и быстро тронулся.

Шемхет еще не решила, затевать ли разговор с Айарту, но та сама воскликнула с обидой:

– И зачем ты его прогнала? Добрались бы с ветерком!

Шемхет двинулась вперед, взвинченная, злая, и сказала сквозь зубы:

– Затем, что ты много ему улыбалась.

Айарту остановилась на мгновение, а потом догнала Шемхет и спросила:

– Да, ну и что же тут такого?

– Ты жрица пресветлой госпожи? – спросила Шемхет. – Так и веди себя, как жрица богини смерти.

– Да что за беда? Я никаких правил не нарушила.

– Нет, – сказала Шемхет зло, – ты не нарушила буквы закона, но нарушила его дух.

– Глупости какие, – неуверенно сказала Айарту. – Буква, дух – ерунда какая. Я же ничего не сделала.

Шемхет остановилась резко и также резко и молча посмотрела на Айарту. Она могла много рассказать. О том, что они, жрицы, должны быть проводниками между мирами, что они должны являть собой пример стойкости и спокойствия перед лицом самых обыденных, ежедневных ужасов – перед лицом прорех, оставляемых смертью. Прорехи следует сшивать, скорбящих следует утешать. Но какое утешение перед лицом вечности сможет предложить такая жрица, как Айарту? Молодое красивое тело, нежные глаза, полные обещаний, – на последнем рубеже этого не ищут. Этим утешаются воины в кабаках, пьяницы на дне бездонных бочек, и все это уходит, как уходят в землю разливы рек, и оставляет лишь пустое чувство сожалений. А боль – боль от такого лишь набирает силу.

В горе надо быть спокойным, в горе надо вести себя с достоинством. Ни она, ни Айарту не выбирали такой судьбы, но раз она им выпала, надо исполнять долг.

Шемхет не знала, как все это сказать, потому что Айарту была иной, совсем иной. Ее словно не коснулась та ужасающая правда жизни, которая очень рано открылась Шемхет, и, сталкиваясь каждый день с болью, смертью и страданием, Айарту еще не отучилась быть легкой и веселой.

– Идем, – сказала Шемхет, и дальнейший путь они проделали в молчании.

Возле Дома Праха Шемхет остановилась, задумалась. Надо идти к Неруд. Надо отнести ей золотой яд во флаконе. Яд, который выгонит ребенка… Нет, нельзя думать о нем как о ребенке. Плод и зелье, которое выгоняет плод.

А если Неруд погибнет от этого зелья? Что будет, если она погибнет? У нее уже большой срок. А ведь это яд. Это настоящий яд.

Шемхет омывала таких женщин. И женщин, что шли к повитухам, грязным бабкам с длинными острыми иглами – тоже. У всех этих женщин на лицах была печать страдания. А на лоне – кровь, очень много крови, иногда даже у порубленных воинов бывает меньше… Если она, Шемхет, принесет сестре яд, который ее убьет, как ей потом с этим жить?

Она тряхнула сурово головой и вошла в Дом Праха, опять не решившись идти во дворец.

Когда Шемхет натирала маслами кожу почившего вельможи, в мертвецкую заглянула Айарту.

– Какой-то мужчина спрашивает о тебе на улице.

– Обо мне? – удивилась Шемхет.

Обычно просители приходили к любой жрице.

– Он не назвал своего имени, но под плащом у него кольчуга, которую носит дворцовая стража. И он один.

Кровь с шумом бросилась к голове Шемхет. Она вдруг оглохла и разомкнула губы, чтобы сказать «ясно». И, кажется, даже сказала, но сама не услышала своего голоса. Айарту тоже что-то сказала и исчезла за дверью.

Шемхет прошла несколько шагов, села на скамью и изо всех сил вцепилась в нее пальцами.

– Что ты медлишь? – строго сказала она самой себе. – Ты всегда знала, что ему сказать. Ты давно решила. Решила тогда, когда он вышел из зала с твоим братом на руках – а вернулся без брата. У тебя нет выбора. Не заставляй его ждать. Ты должна ему хотя бы это. Встань и иди. Иди к нему и скажи, что ты решила! Иди и скажи!

Но она продолжала сидеть.

Наконец ее злость на себя стала сильнее остальных чувств – страха, предчувствия неизбежно надвигающегося горя, ужаса предстоящей потери. Шемхет резко встала и быстро поднялась по узкой лестнице, вышла к воротам храма.

Аран стоял там и, увидев ее, подобрался, как перед дракой. Только глаза у него были тревожные, печальные, и глубокие тени залегли под ними.

Шемхет, не глядя, потянула привратника за рукав, и он последовал за ней. То, что она хотела сказать Арану, для нее невозможно было сказать наедине, и этот простой и немолодой человек рядом придаст ей мужества держаться.

Аран подался было вперед, но она остановила его резким и властным жестом, каких прежде за собой не замечала.

– Шемхет не знает Арана, сына Набонида, начальника дворцовой стражи. Имя его стерлось из памяти жрицы Шемхет. Нет, оно никогда не существовало – она не знала его. Она никогда не говорила с ним. Она не чувствовала к нему ни дружбы, ни презрения, ни ненависти – как можно ненавидеть того, кто никогда не существовал? Не приходи сюда больше, воин, ибо Шемхет, дочь Амель-Мардука, не знает и никогда не знала тебя. И если ты назовешь свое имя, Шемхет, жрица Эрешкигаль, его не услышит. И если ты встанешь перед нею, Шемхет не запомнит твоего лица и о деяниях твоих не прочтет, ибо для Шемхет ты – прореха мирозданья.

Она видела, как побагровело лицо Арана. Он убил бы ее, если бы мог – или так только казалось Шемхет, – но присутствие привратника сдерживало его. Шемхет развернулась, чувствуя, как плавится и обугливается ее спина под его свирепым и пламенеющим взглядом. Она пошла как обычно, не зная, что он решит, готовая ко всему.

Но ответом ей была тишина.

Как только она вошла обратно в Дом Праха, и ворота захлопнулись за ней, она медленно опустилась на колени, прямо в песок и пыль. Ноги ее тряслись, и она не могла стоять.

Она долго смотрела в эту пыль и долго дышала ею.

Потом медленно поднялась, добралась до своей комнаты и легла сразу спать, хотя было еще рано. И много раз она просыпалась и бежала в отхожее место, где ее рвало кровью и желчью, как если бы она носила под сердцем его сына.

Утром она проснулась в холодном поту.

«Я люблю его, – с отчаянием поняла она, – я всегда его любила. Но прежде я лишь играла, дразнила его и льстила себе, не поддаваясь этой любви, а теперь мне придется вырвать его из сердца так, как непреклонно я ему сказала. Он стоял и слушал все эти ужасные вещи, а теперь мне придется их слушать от себя, постоянно, на ночь, после молитв, во время работы, чтобы не разлюбить – над этим я не властна, – но хотя бы скрыть эту любовь, как кровавые простыни в пожаре, как нежеланного младенца под водой».

И Шемхет уснула снова, и ей снился сон, в котором Аран вез ее на коне перед собой в сторону рассвета, и все трое двигались как одно целое. Как они спешились и развели костер в пустыне, и после могучие руки Арана ласкали ее тело, и он накрыл ее собой, и мир задвигался быстро-быстро, а потом исчез.