Когда следующим утром я захожу в библиотеку, с облегчением вижу Веронику на ее привычном месте на кушетке. Всю ночь меня не покидал страх, что она слишком больна и не сможет продолжать, и тогда мне придется уехать из Ненастного Перевала, не узнав его тайн. Правда ли Джен – моя мать? Почему Джозефина носила портрет убийцы мужа в своем медальоне? Кто устроил пожар в башне?

Подойдя ближе, я вижу две пластиковые трубочки, которые тянутся по щекам Вероники, ниже темных очков.

– Не нужно бояться, мисс Кори, – произносит она, видимо, почувствовав, что я замешкалась. – Я еще не на смертном одре. Это просто кислород, доктор прописал его, чтобы мне было легче дышать.

Тут я замечаю небольшой баллон у ее ног. Беру свой блокнот и уже собираюсь сесть на стул, но она хлопает по кушетке рядом с собой:

– Полагаю, будет проще, если вы сядете рядом – так мне не придется слишком сильно напрягать голос.

– Конечно, – соглашаюсь я, обхожу низкий столик и сажусь на кушетку. Подушки мягче, чем я помню, и мне приходится сесть на самый краешек и очень ровно, чтобы не утонуть в них. – Я рада, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы продолжить.

Она машет рукой, и ее пальцы в воздухе напоминают бледного мотылька, взлетевшего с обивки кушетки.

– Как говорят римляне, dum spiro, spero.

– Пока дышу, надеюсь, – автоматически перевожу я, натренированная сестрой Бернадетт переводить латынь по команде.

На лице Вероники мелькает улыбка, такая же бледная и быстрая, как мотылек, которого я представляла секунду назад.

– Что ж, не будем больше тратить это дыхание…

«В ту первую ночь в „Джозефин“ я узнала, что у Джен есть власть подчинять любого своей воле. Так же, как она заворожила меня, она очаровывала всех, кто оказывался с ней рядом. Когда она ворвалась в бальный зал, к ней повернулись все головы, а танцующие расступились, открывая путь – и ей, и мне, если я оставалась рядом. Она сжала обе мои ладони и закружила меня. А когда отпустила, рядом уже оказался Кейси, который поймал меня, а Ганн занял мое место с Джен, но я по-прежнему чувствовала связь между нами, притягивающую нас всех к ней, точно магнитом.

Мы танцевали – или делали то, что в то время называли танцами, но это было больше похоже на дерганье под громкий бит: тела сталкивались, точно атомы в „пинболе“. Потом мы упали на большие бархатные диваны, расставленные по периметру комнаты, и пили прозрачные холодные шоты, которые принес Кейси.

А потом каким-то образом Джен уже шла на сцену и тянула меня за собой, и вскоре мы уже пели в один микрофон, и наши голоса звучали так синхронно, что я чувствовала, как ее сердце бьется в такт моему. Потом Джен пригласила группу в „нашу“ башню, и мы наблюдали с крыши за поблескивающими огоньками лодок, которые двигались по реке на север, к большому знаку „Максвелл-Хаус“ в виде кофейной чашки, с которой в воду стекает красный свет. У меня появилось ощущение, что это река привела меня сюда и что именно здесь я и должна была оказаться.

Или, возможно, это все произошло не в эту первую ночь. Все они слились вместе, в одну бесконечную реку света, которая уносила нас в море, а потом возвращала обратно на берег вместе с приливом, обессиленных и чуть не утонувших. Комната в башне „Джозефин“ превратилась в подводную пещеру, как на картине Гюстава Доре. Ганн, который бросил художественную школу, расписал стены героями из мифов и истории: там появились Саломея, Валькирии, Шахерезада, Медуза, и у всех них было лицо Джен. С потолка, точно водоросли, свисали фиолетовые и зеленые шарфы, которые мы нашли в комиссионных магазинах. Мы носили на шее фиолетовые ленты и подводили глаза фиолетовым кайялом. Однажды я проснулась с фиолетовой татуировкой на руке, из которой сочилась кровь вместе с чернилами – кровь цвета раздавленных фиалок.

Ближе к вечеру, когда мы только просыпались, заходящее за рекой солнце отражалось в кристаллах хрустальной люстры и по комнате летали маленькие радуги, а когда темнело, красный свет от кофейной чашки „Максвелл-Хаус“ окрашивал комнату в малиновый цвет.

Кейси исчезал задолго до того, как мы просыпались, и уходил на работу, на которой ему надо было все-таки появляться, а потом возвращался с провизией – буханками хлеба, салями и сыром из магазина „Маленькая Италия“, бутылками вина и водки – и не только. Мы пробовали все, что могли достать, – потому что Джен сказала, что надо попробовать все хотя бы раз. Вот только попробовав, ты хочешь еще. И еще. Я даже перестала бояться петь на сцене, хотя и старалась всегда оставаться в тени Джен. Готическим группам, которые выступали в „Джозефин“ – „Скелетал фэмили“, „Носферату“, „Марч вайолетс“ – нравилось, как мы выглядим, и нравилось то, что приносил им Кейси. Я заметила, что у некоторых панк-рокеров появились такие же фиолетовые татуировки на руках, а на шее – фиолетовые ленточки, и фанаты на танцполе тоже их носили. Будто от нас откололись частички и размножились. Частички Джен – мы все были лишь ее тенью.

Кейси всегда снимал ее. Ганн, похоже, не ставил себе иной цели, кроме как писать ее портреты и защищать. Однажды какой-то панк толкнул ее на танцполе, и Ганн ударил его так сильно, что сломал тому челюсть, и в итоге его арестовали. Пока Джен уговаривала менеджера „Джозефин“ не выгонять нас, мы с Кейси отправились в полицейский участок вытаскивать Ганна. По дороге Кейси рассказал, что у Ганна проблемы с контролем гнева и у него уже есть судимость за нападение. Что мы должны следить за ним, чтобы он не вышел из себя и не оказался в тюрьме уже на годы.

В полицейском участке Кейси тихо разговаривал с дежурным сержантом. Я слышала, как он упоминал своего отца и еще какого-то судью, который был его дядей, и кузена – окружного прокурора.

Джен иногда дразнила Кейси, называла его „бедным богатым мальчиком“ и „мажором“ – и, конечно, из нас всех только у него всегда были деньги. Я никогда раньше не задумывалась о том, что это значит, что у него были и власть, и деньги.

И я увидела, как он подтолкнул через стол купюры. Кейси назвал это „залогом с небольшим бонусом“. Когда мы забрали Ганна, он выглядел так, будто за два часа в камере стал ниже на пару сантиметров. На улице его начало трясти, руки и ноги дрожали, точно у тряпичной куклы. Кейси достал серебряную фляжку и сунул Ганну в руку несколько таблеток, чтобы он наконец успокоился. Кейси всегда контролировал ситуацию: именно он всегда приглядывал за Ганном – и за всеми нами, всегда немного в стороне, за объективом своей камеры.

И хотя именно он приносил нам выпивку и не только, я заметила, что сам он ничего не употреблял и даже почти не пил.

„Кто-то должен трезво мыслить“, – объяснил он, когда я спросила его об этом. Я также гадала, знает ли Джен, что Ганн может взорваться в любую секунду, как пороховая бочка, и чего может стоить всем нам его одержимость ею. Но хотя бы Кейси присматривал за ним. И я тоже начала. Даже попыталась сократить количество алкоголя, чтобы тоже сохранять здравомыслие – ради Джен. Я начала замечать, что под макияжем, блестками и напускной бравадой она не такая сильная, какой хочет казаться.

Джен никогда не рассказывала о том, откуда она – просто из какого-то „дерьмового городка“, говорила она, и все. Иногда добавляла, что отец ушел, а отчим был придурком, и „бла-бла-бла, бедная я“.

– Отчим хотел отправить ее в психиатрическую больницу, – рассказал Кейси, – потому что она сказала матери, что он ее лапал.

Когда я рассказала, что мой отец обращался со мной как с пациенткой, а не как с дочерью, она обняла меня:

– Вот что они делают с сильными женщинами. Называют нас сумасшедшими и запирают в клиниках. Как Бесс Моллой.

Кейси, хотя и приглядывал за всеми нами, с удовольствием приглашал к нам в башню разных девушек.

Сначала я ревновала. Я думала, что нравлюсь Кейси, и хотя сама не была так уж сильно увлечена им (и всегда помнила тот холодок, который почувствовала от его прикосновения в ту первую ночь), но считала, что Джен хотела бы, чтобы мы были вместе, такая же пара, как они с Ганном. Но когда бы Кейси ни пытался остаться со мной наедине, Джен всегда вклинивалась между нами. Даже как-то сказала, что лучше мне с ним не связываться, это только все усложнит. „Кейси меняет девушек как жвачку, – доверительно сказала она. – Мы не хотим, чтобы он испарился вместе с деньгами, выбрав новый вкус месяца“.

Я знала, что Джен не все мне рассказала, но решила, что просто она считает меня недостаточно утонченной для Кейси и таким образом хотела меня предупредить, не ранив мои чувства. Поэтому я просто наблюдала, как Кейси почти каждый вечер ускользает с новой девушкой – как правило, это были готки с наивными глазами, в коротких юбках и рваных чулках, уже распробовавшие дорогой алкоголь и что покрепче. Большинство оставались всего на ночь или две, но была среди них одна, девушка с лицом лисички и волосами цвета коктейльной вишни, которая обвилась вокруг Кейси, как боа, и продержалась дольше остальных. Она представилась как „Анаис с умляутом“[32], и с тех пор Джен кроме как Умляутом ее и не называла. И тем не менее Джен пускала ее в башню, потому что Анаис никогда не приходила с пустыми руками. Но я подозревала, что это из-за того, как та заискивала перед Джен. Она всегда спрашивала, где Джен покупает одежду и косметику, а после того, как та рассказала ей историю Кровавой Бесс, постоянно задавала вопросы, будто Джен была экспертом. Однажды ночью мы выпивали, и Анаис постоянно поднимала старинное зеркало и ловила лучи, чтобы они зайчиками скакали по комнате, и у меня закружилась голова. Когда я сказала ей перестать, она поднесла зеркало ко мне и спросила: „Чего ты боишься, Вайолет? Что увидишь в зеркале Кровавую Бесс?“

– Так говорят про Кровавую Мэри[33], – хихикнула Джен. Она явно была не в себе, потому что обычно никогда не хихикала. – И надо произнести имя три раза, чтобы она появилась.

– Готова спорить, и с Кровавой Бесс сработает, – ответила Анаис, хлопая накладными ресницами. – Если мы призовем Кровавую Бесс, сможем спросить, что на самом деле произошло в ночь той резни.

– Я считаю, что это плохая идея, – сказал Ганн.

– Я тоже, – откликнулась я, вспомнив, как шептались девочки в поместье про Кровавую Бесс.

– А я думаю, что будет весело, – возразил Кейси, обнимая Анаис и проводя пальцами по ее горлу: она носила дешевое пластиковое ожерелье, похожее на наши из лент. – Я мог бы вас заснять. Получится отличное видео.

– Почему нет? – пожала плечами Джен, будто соглашалась на это только от скуки. Но по блеску в ее глазах я видела, что идея ей нравится.

Мы выключили свет в комнате, и единственным освещением остались красные отблески от чашки „Максвелл-Хаус“ за рекой. Потом сели в круг, поместив зеркало в центр. Джен рассмеялась и сказала, что это похоже на ночевки у подруг, на которые она ходила, и Кейси, уже прижавшись к камере, сказал, что все его знакомые девчонки в школе-пансионе хотели играть в бутылочку на таких ночевках. Ганн усмехнулся и сказал, что в его районе из бутылок дети делали коктейли Молотова. Даже Ганн, который явно рассердился на Анаис за эту затею, был в большей степени частью группы, чем я. Я чувствовала себя лишней, поэтому рассказала историю про то, как однажды пробралась в западное крыло и увидела, как девушки там играют в карты.

– Это было запрещено, но я никому не сказала.

Анаис усмехнулась, и Джен пришла мне на помощь:

– У Вайолет самая сильная связь с Кровавой Бесс. Она даже носит ее медальон.

– Ну, он принадлежал моей бабушке, Джозефине Хейл, – начала я.

– Ты разве не заметила? – разочарованно спросила Джен. – На фотографии внутри – Бесс Моллой.

Как-то раз я пыталась открыть медальон, но он не поддался. Интересно, как и когда это смогла сделать Джен. У меня появилось чувство, что он принадлежит больше ей, чем мне. Сняв медальон с шеи, я передала его Джен, а она положила его в центр круга. Затем подняла ручное зеркальце и свечу и трижды произнесла: „Кровавая Бесс“.

Зеркало передавали по кругу, и каждый говорил эти слова, даже Кейси, который взял камеру одной рукой, чтобы снять самого себя. Когда очередь дошла до Анаис, она хриплым голосом, словно попала в фильм ужасов, прошептала:

– Я что-то вижу!

Джен прижалась к ней, чтобы посмотреть в зеркало, их лица соприкоснулись. Меня кольнула ревность, и я вспомнила слова Кейси в ту первую ночь – что „Джен любит заманивать в свои сети наивных девушек и менять их по своему образу и подобию, особенно тех, кто хоть немного похож на нее. От последней протеже она устала и готова к новой жертве“.

В то время мне так польстили слова Кейси, что я похожа на Джен, что я даже не задумалась о том, а что же случится, когда Джен от меня устанет. Будет ли Анаис ее новой протеже? Они на самом деле были не очень похожи, разве что пурпурно-алым цветом волос, возможно, пользовались одной краской, но Анаис просто подражала Джен, и Джен должна это понимать и презирать. Вот только когда они вдвоем смотрели в зеркало, мне показалось, что они заговорщицки улыбнулись.

Когда зеркало передали мне, я бесстрастно посмотрела на свое лицо. За эти несколько месяцев в городе я похудела и осунулась, щеки впали, а под глазами легли темные тени не только от макияжа, но и от бессонных ночей. Я выглядела как девушки из западного крыла, те, которые кричали по ночам и которых приходилось одевать в смирительные рубашки и запирать в комнаты с мягкими стенами. Мой отец был прав, вдруг подумала я. Мое место – в Ненастном Перевале.

– Ты что, боишься произнести ее имя? – начала дразнить меня Анаис, протягивая руку за зеркалом.

– Кровавая Бесс, – выплюнула я.

Лицо в зеркале как будто побледнело в красных отблесках света.

Если прищуриться, я видела лицо своей бабушки, в точности как на портрете.

– Кровавая Бесс, – повторила я, представляя, как бабушка зовет женщину, которой она доверяла и которая в одном из приступов ярости убила ее мужа. Воздух в комнате как будто стал теплее и краснее, будто где-то разгорался огонь.

– Кровавая Бесс! – На этот раз имя вырвалось само, будто его вытянули из моего горла, как фокусник вытягивает малиновый шарф. Это лицо в зеркале заговорило, не я. Воздух вокруг становился все краснее, он омывал меня точно прилив и отступал, оставляя меня в холоде лежать на дне реки. Но не в одиночестве. Она была со мной. Она была во мне. Кровавая Бесс. Я звала ее – и она пришла, пришла за мной. Вошла в мой разум. Потому что я была в точности как она. Когда я взглянула в зеркало, я увидела ее – а она увидела меня.

– Отпусти, – услышала я, когда алый туман уже застилал разум. – Я тебя держу.

Когда я открыла глаза, было светло. Я лежала на одном из матрасов на полу, накрытая меховым пальто Джен, вокруг руки был обмотан красный шарф. Я попробовала пошевелиться, и комната закружилась перед глазами, заскользили призмы солнечного света. На полу в куче валялись одеяла, пальто, шарфы и шали – под некоторыми, как я поняла, скрывались тела. Я разглядела Ганна, растянувшегося под большим старым армейским спальным мешком: он спал, приоткрыв рот. Джен свернулась рядом с ним, укрывшись персидским ковром, вроде того, который сбросила с себя Клеопатра, впервые представ перед Юлием Цезарем. Сев, я огляделась в поисках Кейси, но вместо него увидела каскад пурпурно-красных волос, выглядывающих из-под алого плаща Джен. Она подарила его Анаис?

Красный цвет казался слишком ярким, больно было смотреть, он пульсировал даже под закрытыми веками. Я вспомнила красный туман, который окутал меня накануне вечером, и ощущение, что я была не одна. Что случилось? Я потеряла сознание? А перед этим сказала – или сделала – что-то неприличное?

Опустив взгляд на свою руку, я увидела, что повязанный на запястье шарф не красный – он в пятнах крови. Я себя порезала? Поэтому мне снилась кровь? Взгляд снова привлек алый плащ. Ухватив его за кончик, я потянула… и показалось белое лицо, словно вытащенный из шляпы кролик, голубые глаза слепо смотрели в потолок.

Я закричала, дернулась назад, отползая по полу, пока не наткнулась на твердое тело. Руки Ганна обхватили меня, удерживая за плечи.

– В чем дело? – спросил он.

Джен с трудом проснулась, откинула волосы с лица, но увидела лицо девушки раньше Ганна.

– Заткнитесь! – рявкнула она на нас обоих.

Я замолчала, привыкнув делать то, что велит Джен, а она тем временем подползла ближе к Анаис. Потянула плащ, открывая рот девушки, наклонилась, прислушиваясь.

– Принесите зеркало, – велела она.

Ручное зеркальце, которое мы передавали друг другу прошлой ночью, лежало на полу. Мне не хотелось до него дотрагиваться, но я все же заставила себя и увидела, что оно разбилось и не хватает одного осколка. Джен взяла его, поднесла ко рту девушки. В замешательстве и ужасе я подумала, что Джен следует какому-то ритуалу, чтобы вернуть назад ее душу. Может, если мы трижды произнесем ее имя, как звали Кровавую Бесс прошлой ночью…

– Она не дышит, – сказала Джен, опуская зеркало, которое, как я вдруг поняла, было нужно только для проверки дыхания. Джен сняла плащ целиком, вокруг бицепса мертвой девушки была повязана фиолетовая лента. Лента, которая выглядела ужасно похожей на мою, и когда я коснулась шеи, то обнаружила, что мой медальон и чокер пропали.

– Какого черта, – начал Ганн. – Что с ней?..

Он встал и начал пинать груды одежды и одеял на полу. Что-то тяжелое упало на пол. Джен подняла – это оказалась видеокамера Кейси.

– Где, черт побери, Кейси?

– Заткнись, Ганн, – потребовала Джен. – И дай мне подумать.

– У меня уже есть судимость, Джен, если меня найдут здесь с трупом, меня посадят. Копы подумают, что это я виноват.

– Мы скажем, что это не ты, – сказала я. – Скажем, что это Кейси…

– Нет, – перебила меня Джен. – Мы не можем сказать про Кейси.

– Какого черта? – Паника Ганна стала превращаться в гнев. – Почему ты его защищаешь?

– Я защищаю не его, – возразила Джен. – А нас. Такие парни, как Кейси, никогда не отвечают за содеянное. Он наймет крутого адвоката, который вывернет все так, что в тюрьме окажемся все мы…

Ганн с такой силой ударил кулаком по стене, что штукатурка треснула и разлетелась, а люстра над нами закачалась, будто собираясь упасть. Я вздрогнула, но Джен спокойно встала и взяла его руки в свои. Наклонилась и что-то зашептала ему на ухо. А когда закончила, он посмотрел на свои руки и кивнул. Джен передала ему что-то – деньги, как я поняла.

– Спускайся по пожарной лестнице и выходи через переулок, – велела Джен. – Найди местечко на пару дней, затаись там. Мы с Вайолет разберемся. – Она перевела взгляд на меня: – Да, Вайолет?

– Как? – спросила я. – Что мы будем с ней делать? – Я не могла отвести взгляда от Анаис. Зачем ей нужно было приходить сюда вчера и предлагать свою дурацкую игру?

– Мы пойдем в полицию. Скажем, что она принесла с собой какую-то дрянь – не станем упоминать Кейси и Ганна. Скажем, что мы с тобой никогда ничего не пробовали и отключились, а когда проснулись, она была мертва.

– А про то, что случилось с Вайолет и зеркалом? – спросил Ганн, глядя сначала на Джен, а потом указывая на меня. – Они увидят порезы.

Я смотрю на руку и вижу, что кончики пальцев в крови.

– Что я сделала? – спросила я.

– Господи, – выдохнул Ганн. – Она даже не помнит.

– Ох, дорогая, это моя вина, – начала Джен. – Мне надо было запретить этой глупой девчонке ту игру. Я должна была догадаться, что она тебя расстроит. Когда ты посмотрела в зеркало, ты закричала и сказала, что видела Кровавую Бесс. Потом ты разбила зеркало и бросилась на Анаис с осколком, и ты полоснула ее…

Джен стянула плащ с Анаис, показывая кровавые царапины на ее руках и предплечьях, будто та пыталась от кого-то защищаться.

Я уставилась на свою руку, пытаясь вспомнить, но все затянуло красным туманом.

– Это неважно, – продолжила Джен. – Она умерла не от этого.

– И виноват Кейси, – добавил Ганн.

– Но мы этого не скажем, – сердито взглянув на него, повторила Джен. – А теперь иди!

Ганн как будто хотел сказать что-то еще, но потом снова посмотрел на Анаис и покачал головой.

– Надеюсь, Джен, ты понимаешь, что творишь, – сказал он. И вышел, не обернувшись.»