Пишу Аттикусу спасибо и спрашиваю, не может ли он узнать у Хэдли больше про Джейн Розен, кем она была и откуда такая уверенность, что эта Джейн погибла при пожаре. Потому что это будет означать, что моя мать – не Джен, но этого я не добавляю. Затем открываю браузер и начинаю искать все, что есть в Сети про пожар в Ненастном Перевале. Выпадает примерно половина статей, и я открываю ту, что вышла в «Покипси джорнэл».

«Пожар вспыхнул в психиатрическом лечебном центре „Ненастный Перевал“ в понедельник вечером. Пожарная служба Уайлдклиффа-на-Гудзоне смогла локализовать пожар в башне, где доктор Роберт Синклер, живущий там же, лечит пациентов. Власти считают, что пациентка, чье имя не разглашается до того, как будет уведомлена ее семья, могла устроить пожар и что при попытке спасти ее от членовредительства и доктор, и пациентка оказались в ловушке в башне и отравились дымом.

Дочь доктора Синклера, Вероника Синклер, также пострадала при пожаре. Во время происшествия некоторым пациентам удалось сбежать.

Власти по-прежнему их ищут».

Перечитываю статью и перехожу по ссылкам на другие, ища имя пациентки, которая погибла, но безуспешно. Час или около того изучаю полки в уголке местной истории, в итоге пожалев, что у Марты Конвэй выходной. И в конце концов прихожу к выводу, что единственная, кто может ответить на эти вопросы, – Вероника Сент-Клэр. Если она будет достаточно хорошо себя чувствовать и сможет продолжить завтра.

Прячу ноутбук в специальный отдел рюкзака, наслаждаясь ощущением его гладкого хромированного корпуса, а телефон убираю в карман. Сегодня вечером я прокрадусь в библиотеку, сфотографирую страницы, которые успела надиктовать Вероника, и перепечатаю в своей комнате. И тогда смогу отправить их Кертису, показать, что он не зря доверился мне. Когда он увидит, что у нас уже есть, то поймет, что книга существует, она спасет издательство, и ему придется предложить мне постоянную должность.

Кроме того, я сохраню историю и для себя, она будет в безопасности в ноутбуке, как фотография в медальоне. Даже если моя мать не Джен, я понимаю, почему она называла «Секрет Ненастного Перевала» своей историей. Она начинает казаться и моей тоже.

До того, как вернуться в поместье, я останавливаюсь на заправке, где покупаю флешку, чтобы сохранить файл и там, и зарядное устройство для iPhone. Еще беру две бутылки какого-то модного крепкого эля, местного, и пару пакетов чипсов. Нужно что-то жирное и острое, в противовес полезному детскому питанию Летиции. Мне нужно, вдруг понимаю я, почувствовать себя самой собой, пока Ненастный Перевал не успел втянуть меня в свою трясину.

В ворота приходится звонить трижды, и только потом мужской голос отвечает и пропускает меня. Где же Летиция, гадаю я, подходя к темному дому.

Питер Симс сидит на кухне, закинув ноги в грязных ботинках на стул, и листает ленту в телефоне.

– Летти сказала нам есть что найдем, – сообщает он, не поднимая взгляда.

– А где она? – спрашиваю я, чувствуя себя оскорбленной за нее, что правила нарушаются таким вопиющим образом. – С Вероникой все хорошо?

Он пожимает плечами:

– Летти ее состояние после приступа не устроило. Она заставила меня отвезти ее в медицинский центр «Вассар-Бразерс», а затем отправила обратно, чтобы я присмотрел за тобой. – Он отрывается от своего телефона. – Я видел, как ты выходила из почтового отделения с большой коробкой. Кто-то прислал тебе посылку? Ничем интересным не хочешь поделиться?

В ответ я достаю два пива и чипсы и передаю ему бутылку и пакет экстраострых «Доритос».

– Да уж, городок действительно маленький, – замечаю я. – Вы и лотерею весной проводите, и приносите новых жителей в жертву на костре?

– Зачем ждать весны? – спрашивает он, открывая бутылку и делая большой глоток. – Как только река замерзает, мы приглашаем всех новых горожан на зимний фестиваль и отправляем их вниз по реке на льдине.

– Мило, – замечаю я, делая глоток кислого хмельного эля. – Я запомню, что надо оставаться на берегу. Ну, твои-то предки наверняка давно здесь живут.

– Двенадцать поколений, – поморщившись, отвечает он, но из-за эля или из-за того, что я указала на его ксенофобию, непонятно. – Во всяком случае, со стороны Симсов. Другая половина приехала работать над строительством водохранилища через реку лет сто назад. Так что да, полагаю, когда-то мы были новичками, но сомневаюсь, что МакЛеоды приехали с лабрадудлями или на «мини-куперах».

– Так ты возражаешь против богачей, – протягиваю я. – Или, по крайней мере, против «новых денег». Блага «старых», как я понимаю, тебя вполне устраивают. – Я многозначительно смотрю на его грязные ботинки на кухонном стуле.

– Благодаря моему отцу это место пережило непростые времена, – отвечает он так, будто это дает ему право пачкать мебель.

– В смысле после того, как в пожаре погиб доктор Синклер, а Вероника ослепла?

– Да – и еще тогда, когда вся правда о методах доктора выплыла наружу и центр закрыли. Подавали судебные иски, а доход от больницы исчез. Веронике пришлось бы продать поместье, если бы мой отец с Летти не помогли ей продержаться на плаву, пока не вышла книга и не начала приносить деньги.

– Почему это заняло столько времени? – спрашиваю я. – Разве она ее к тому моменту еще не написала?

– Вашему издателю пришлось перепечатывать ее с рукописных блокнотов. Она не могла печатать, пока отец был жив.

– Почему? Он был каким-то сумасшедшим тираном? Почему он не хотел, чтобы дочь написала книгу?

– Мой отец говорил, что доктор Синклер не хотел, чтобы там упоминалась Кровавая Бесс. Он сказал, что все эти разговоры о Кровавой Бесс вызывают у Вероники кошмары и влияют на других девушек. – Он наклоняется через стол и понижает голос, как будто в доме кто-то может нас услышать. – Отец сказал, что у девушек случалось что-то вроде истерии. Он находил их по ночам, они бродили во сне по дому и территории и повторяли нараспев: «Кровавая Бесс, здесь Кровавая Бесс», а затем хватались за горло, как будто их душат. Говорил, это пугало его до чертиков. И одна из тех девчонок и устроила пожар.

– Пациентка, которая умерла, – произношу я. – А про нее твоей отец что-нибудь говорил?

– Только то, что это она стала причиной этой мании на Кровавую Бесс, утверждая, что является ее реинкарнацией.

– А имя не помнишь?

– Джейн. Джейн Розен.

– Ты уверен, что твой отец говорил именно о ней? Что это именно она утверждала, что была Кровавой Бесс в другой жизни?

Питер кивает.

– Да, отец постоянно об этом говорил. Сказал, что помнит ее, потому что она была очень хорошенькой и склонной к драматизму.

– И он уверен… – начинаю я, но тут телефон Питера звонит.

Мы оба смотрим на экран и видим имя Летти. Он тут же берет трубку и кивает, слушая.

– Да, могу быть через полчаса… – Замолкает, начинает отрывать этикетку с бутылки, продолжая слушать. – Хотите, чтобы я заехал сначала туда? Да, я знаю, где это.

– Вероника в порядке? – спрашиваю я, когда он нажимает на «отбой».

– Ее отпускают, так что, думаю, да. Летиция хочет, чтобы я заехал по дороге за рецептом. Меня не будет около часа. Ты сможешь побыть здесь одна?

– Ну конечно. Ты думал, что твои сказки про Кровавую Бесс меня напугают?

Он пожимает плечами, надевая куртку и доставая ключи от машины.

– Нет, я вижу, что ты покрепче будешь. Просто…

– Что? – тороплю его я, когда он молчит.

– Ты записываешь эту новую книгу Вероники.

– Транскрибирую, да, – чопорно подтверждаю я. С его слов я получаюсь секретаршей, каковой, видимо, и являюсь, но уже сейчас то, что я делаю, кажется чем-то большим, как предположил Кертис в своем сообщении.

– Ну, в общем, доктор Синклер считал, что из-за этих рассказов про Кровавую Бесс та девушка и сошла с ума. Он сказал моему отцу, что иногда гадал, а вдруг девушки были правы, и эти истории вызвали дух Кровавой Бесс. Я подумал…

– Что я могу испугаться, что книга Вероники снова вызовет жаждущий крови призрак? – заканчиваю за него я, подняв бровь – и бутылку, – салютуя. – Тогда будем надеяться, что Кровавой Бесс нравится дорогущий эль и острые чипсы. Потому что больше она от меня ничего не получит.

Когда Питер уходит, я подхватываю рюкзак и подхожу к боковому окну и двери, проверить, что фонари его машины уже скрылись за поворотом.

И бегу в библиотеку. У меня есть час, чтобы сфотографировать страницы, должно хватить – но дверь заперта.

Я надеялась, что за всей этой суматохой и беспокойством за Веронику Летиция про нее забыла, но, конечно же, нет. Но я оставила открытым французское окно, когда выходила, так что, если мне повезет, Летиция не заметила и не заперла его. Вдруг получится пробраться так.

Обхожу дом по узкой тропинке через густые заросли гигантских рододендронов, чьи узловатые ветви переплелись, точно плетеная корзина. У края леса мне чудится какое-то движение, но когда я смотрю туда, уже ничего не видно. Это просто нервы. Подойдя к библиотеке, я вижу собственное отражение в стекле французского окна и вздрагиваю от того, насколько бледной и испуганной выгляжу. Я стала той девушкой с обложек готических романов.

Только я не убегаю из особняка, напоминаю себе я. Я иду на штурм.

Окно с трудом, но поддается, и я проскальзываю в темную комнату, оказавшись за зеленой кушеткой. Быстро пересекаю длинную библиотеку, вглядываясь в ниши между полками, из теней на меня выглядывают белые мраморные бюсты древних философов и писателей, точно осуждающие призраки.

Страницы лежат там, где я их оставила, придавленные круглым серым камнем, но добавилось еще два. Должно быть, Летиция заходила и положила их. Она что, считает, что по дому пронесется тайфун и унесет их?

Достаю свой новый телефон, нахожу камеру и делаю снимок. Но, взглянув на экран, сомневаюсь, что смогу разобрать слова. Хэдли, наверное, знает какой-то необычный способ переноса слов на страницу, а я – нет.

Но я умею быстро печатать. Достаю ноутбук, кладу его на стол, отодвинув пишущую машинку.

Лунного света, проникающего через окно, хватает, чтобы прочитать слова, поэтому свет включать не нужно. Но когда я поднимаю взгляд, то замечаю в отражении окна, что мое лицо освещает экран ноутбука. Любой, кто окажется на лужайке, увидит меня. Перейти куда-нибудь? Но это пустая трата времени, в конце концов, кто меня увидит?

Я печатаю быстро, едва поглядывая на экран, приклеившись взглядом к страницам и благодаря сестру Бернадетт, которая настаивала, чтобы мы научились печатать вслепую. После громкого стука пишущей машинки печатать на ноутбуке – настоящее наслаждение. Закончив, я перечитываю и сверяю написанное со страницами текста, нет ли опечаток. Дойдя до того момента, где Джен и Вайолет смотрят в зеркало, я не могу удержаться, достаю из рюкзака фотографию и снова внимательно рассматриваю.

«Вы похожи», – сказал Кейси Веронике, и они действительно похожи. Сейчас, когда Вероника носит зеленые очки, а лицо ее в шрамах, сложно определить, есть ли сходство между ними с моей матерью. Все всегда говорили, что я на нее похожа… тогда похожа ли я на девушку на снимке?

Поднимаю взгляд на собственное отражение и прикладываю к щеке фотографию, потом двигаюсь – так, чтобы половина лица на фото оказалась рядом с половиной лица в реальности. Получается странная карнавальная маска, наполовину в тени, наполовину на свету. Получившийся образ вдруг вызывает беспокойство, будто мое лицо заменили на чье-то другое. Я отбрасываю фотографию так быстро, что она падает на пол, а из окна на меня смотрит другое лицо, все еще непохожее на мое собственное, будто я никогда не смогу снять эту маску. Лицо в окне выглядит столь же напуганным из-за этого, как и я. Я наклоняюсь ближе – и тут слышу, как по подъездной дорожке едет машина. Разворачиваюсь и вижу, как луч фар проходит через стеклянную вставку над дверью в холл. Поворачиваюсь к окну и вижу, что женщина за ним исчезла, как будто догадалась сбежать, пока я все еще глупо сижу в кресле.

Стряхнув с себя чары оцепенения, закрываю ноутбук, хватаю рюкзак и бегу к французскому окну. Моя рука уже ложится на защелку, но тут я вспоминаю про упавшую фотографию. Я не могу оставить ее там.

«У меня есть время», – говорю я себе, осторожно проходя обратно к столу. Если я буду вести себя тихо, они не придут сюда. Но фонарик включать нельзя, поэтому я опускаюсь на колени и ощупываю пол. И тут пальцы нащупывает не фотографию, а что-то твердое и металлическое.

У меня выпала монетка? Или крышка от пивной бутылки из рюкзака? На всякий случай, вдруг это что-то компрометирующее, я прячу находку в карман – и слышу, как открывается входная дверь, а следом за ней раздаются голоса в холле. Лихорадочно шарю руками по полу и наконец нахожу фотографию. Хватаю – и бегу, согнувшись почти вполовину, к французскому окну.

Пальцы уже снова касаются ручки – и тут в двери библиотеки поворачивается ключ.

Бежать слишком поздно. Я скрючиваюсь за кушеткой и задерживаю дыхание.

– Можем поискать утром, – раздается голос Летиции, которая входит в комнату. – Тебе уже надо быть в постели.

– Зная, что он со мной, я буду крепче спать, – отвечает Вероника, и голос у нее еще слабее с тех пор, как я слышала его в последний раз. – Он, должно быть, выпал, когда у меня случился приступ.

– Ты имеешь в виду, когда ты вымотала себя настолько, что чуть не умерла? – резко уточняет Летти. – Садись, я поищу. Ты не можешь продолжать в таком же духе, ты…

– Убью себя? – заканчивает за нее Вероника. – Ты же знаешь, меня убьет не это.

– Ты этого не знаешь наверняка. Доктора сказали, что они не уверены…

– И не скажут. Боятся, что на них подадут в суд. Мои легкие отказывают, Летти. Просто чудо, что я выжила после пожара. Но теперь я знаю, почему меня пощадили. Дыхания еще хватит, чтобы отдать все долги перед смертью. Чтобы расставить все по своим местам.

– Разве ты этого еще не сделала? История рассказана.

– Лишь половина, – отвечает Вероника. – Она должна узнать вторую часть.

– Но что, если это призовет ее обратно?

– На это я и рассчитываю… Нашла?

– Нет. Может, ты его в комнате обронила. Давай я тебя туда отведу. Если уж тебе так надо продолжать, то ты должна отдохнуть.

Вероника вздыхает. И когда заговаривает снова, голос у нее осипший:

– Как думаешь, она меня ненавидит?

Летиция не отвечает. Судя по тяжелому дыханию и скрипу половиц, она ползает по полу в поисках того, что потеряла Вероника. Я нащупываю в кармане твердый круглый предмет, который забрала, гадая, не это ли она ищет. Уйдут ли они, если не найдут его?

Через несколько минут Летиция глубоко вздыхает.

– Хотелось бы мне сказать, что нет.

– Все в порядке, – отвечает Вероника, голос ее стал тише, она явно уже держит себя в руках. – Чем больше она меня ненавидит, тем выше вероятность, что она появится. Можешь перестать искать, Летти, эта чертова штуковина как-нибудь сама появится – так всегда было. И она тоже появится. Я должна рассказать вторую половину до ее возвращения.

Слышу, как Летиция поднимается на ноги, кряхтя от усилий, потом они проходят к двери. Жду еще, вдруг они передумают и вернутся – и тем временем прокручиваю в голове все, что услышала. Веронике может быть хуже, чем она говорит. И ей нужно рассказать вторую половину истории, историю Вайолет. Но почему? И что она имела в виду под «отдать долги»? И кого, как опасается Летиция, может вернуть эта история?

Кровавую Бесс?

Или Джен?

Вспоминаю лицо, которое видела в окне: мои собственные черты, искаженные страхом, или же… на мгновение я подумала, что это была моя мать.

Первым делом, оказавшись в комнате, я сохраняю файл, который только что напечатала, на флешку, и прячу ее в карман для сохранности, где она стукается о металлический предмет. Достав его, я вижу, что это латунный медальон с почти стершейся гравировкой, которая когда-то изображала фиалку – точно такой же, как описывала Вероника в книге, тот, что она взяла с собой, когда бежала из поместья. Медальон Джозефины Хейл.

Пытаюсь открыть его, но петелька заржавела. Достаю перочинный нож, просовываю кончик между двумя половинками. И они открываются – так неожиданно, что нож задевает большой палец, и капелька крови падает на засушенную фиалку внутри.

Стираю кровь и фиалковую пыль с фотографии, на которой изображена женщина в блузке с кружевным воротником, ее темные волосы собраны в высокую прическу. Лицо размыто, как будто снимали в движении, но я все равно узнаю его по той фотографии, которую нашла на чердаке. Это Бесс Моллой.

Джозефина Хейл носила в медальоне на шее портрет женщины, которая перерезала горло ее мужу.