Следующим утром я просыпаюсь и чувствую, что не могу повернуть шею – будто ее сломали, как Кровавой Бесс. Смотрю на часы на прикроватной тумбочке и вижу, что уже половина восьмого. У меня всего полчаса перед встречей с Вероникой Сент-Клэр.

Брызгаю в лицо холодной водой, чищу зубы, а потом одеваюсь в мятую блузку, клетчатую юбку и накидываю сверху кардиган, – стандартная одежда, в которой я хожу на работу, и самый близкий вариант к стилю старомодной библиотекарши Хэдли. Закалываю волосы заколками-невидимками, которые нашла в шкафчике с таблетками. Вероника Сент-Клэр, может, и не видит меня, но так я чувствую, что действительно приехала сюда на работу.

Спускаюсь по винтовой лестнице, и от всех этих ступенек у меня кружится голова. Оказавшись наконец в холле, хватаюсь за резную балясину перил, иначе боюсь упасть. Заколка выскальзывает из волос, и только я поднимаю руку, чтобы заправить ее обратно, как слышу мужской голос:

– На вашем месте я бы не заставлял ее ждать.

Поворачиваюсь на голос, который доносится из прихожей, думая, что это Симс – тот, который поднял мой не понравившийся экономке рюкзак наверх, в мою комнату. Воображение рисует пожилого джентльмена на основе образа мистера Карсона из «Аббатства Даунтон». Но темноволосый мужчина, прислонившийся к косяку и скрестивший на груди мускулистые руки, на вид мой ровесник.

– Симс? – неуверенно уточняю я, гадая, вдруг только что наткнулась на грабителя. Хотя он стоит в дверях прихожей – там, где мы должны оставлять «уличную одежду», на нем гигантские покрытые грязью сапоги.

Он кривит губы.

– Питер Симс, – поправляет он, поднося к губам вейп и вдыхая. – Симсом звали моего отца. Старушка любит преемственность. И пунктуальность, – добавляет он, дернув подбородком в сторону библиотеки. – Она уже там, ждет вас. Я минуту назад принес ей кофе.

– В этом и состоит ваша работа?

Он пожимает плечами и делает еще затяжку. Я улавливаю слабый сладковатый запах.

– Я вроде мастера на все руки. Отец работал здесь, когда здание еще принадлежало психиатрической больнице.

– Да, я слышала, что здесь была психиатрическая больница… – начинаю я.

– На вашем месте я бы не упоминал о докторе или психушке при мисс Сент-Клэр, – отвечает он, повернувшись в сторону прихожей. – Ей не нравится говорить о тех временах. Доктор, – добавляет он, – много чего творил. То, что здесь происходило на самом деле, было в сотню раз страшнее, чем она в книге написала. Если вы приехали, чтобы вытащить из нее это, что ж, удачи. – Он подмигивает и исчезает в темной глубине комнаты.

Дверь захлопывается, от этого звенят стеклянные вставки дверей в библиотеку, и пока я пересекаю холл, в желудке появляется ощущение схожей дрожи. Не знаю, нервы это или предвкушение. Мой психиатр в Вудбридже доктор Хьюсак как-то сказал, что тревога и возбуждение появляются в одном и том же отделе мозга. «Ты сама можешь выбирать, что из них хочешь почувствовать». Тогда я только фыркнула, но сейчас, держась за дверную ручку, чувствую, что у меня есть выбор. Я могу поддаться страху перед встречей с важной особой или же радостно приветствовать новое приключение. И я выбираю радостное предвкушение.

Вхожу в библиотеку, когда часы в холле начинают бить, вместе с ударами моего сердца. Поворачиваюсь к зеленой кушетке и снова на миг верю, что там никого нет, не заметив автора в ее сливающемся с обстановкой костюме.

Сегодня на Веронике Сент-Клэр зеленая шелковая туника в восточном стиле до лодыжек. Подходя к ней, я гадаю, почему писательница всегда выбирает этот цвет. Это потому что не может видеть – или хочет стать невидимой для мира? Но садясь на стул с прямой спинкой, невидимкой себя чувствую я.

Беру со столика перед собой блокнот. Это старомодный блокнот для стенографии, на пружинке, с красной линией посередине страницы. В Вудбридже таких была куча. Сестра Бернадетт учила нас стенографии, но тогда этот навык казался слишком устаревшим, чтобы всерьез учиться.

Вероника что, считает, что я от руки будут стенографировать ее роман? Вдруг осознаю, насколько пугающее мне предстоит занятие. Предвкушение, а не тревога, напоминаю я себе. Снимаю колпачок с ручки и с ужасом понимаю, что она перьевая. Сомневаюсь, что вообще смогу ей писать.

– Э-э… – неловко протягиваю я, чтобы как-то сообщить о своем присутствии. – Я готова начать, если вы готовы.

– В самом деле? – В ее голосе чувствуется легкая насмешка. – Не уверена, что я готова. Раньше я закрывала глаза и представляла персонажей, но с тех пор, как… – Ее рука дергается к слепым глазам. – Я вижу только темноту.

Я чувствую укол жалости, представив, каково это – не иметь возможности выглянуть из окна на реку Гудзон, которая сегодня под чистым безоблачным небом кажется темно-синей, и на горы в складках осеннего красно-золотого покрывала.

– Как бы вы начали? – спрашивает меня она.

– Я? – Неловко ерзаю на своем месте: вопрос оказался неожиданным, но потом вспоминаю про фотографию, которую нашла прошлой ночью. – Думаю, я начала бы с Кровавой Бесс.

– Кровавой Бесс? – переспрашивает она.

– Вайолет говорит, что все начинается с нее, но мы так и не узнали ее историю, как она росла здесь… – Я обвожу рукой длинную библиотеку с тянущимися рядами книг на застекленных полках. Замечаю, что в альковах между полками стоят мраморные бюсты, которые смотрят в тени слепыми, как у Вероники, глазами. Она моего жеста не видит, но кивает, как будто увидела.

– Ну, то есть вы наверняка слышали разные истории.

– О да, – произносит она. – Любой, кто вырос здесь, услышал бы. Что ж, начнем с Кровавой Бесс. Что-то вроде пролога. Кровавого пролога.

* * *

«На ночь вместо сказок мне рассказывали историю убийцы», – начинает Вероника, выпрямившись на софе и глядя невидящими глазами на реку.

И хотя она говорит от первого лица, а история происходит в доме, очень похожем на тот, в котором мы находимся, создается впечатление, будто говорит другой человек. Будто она медиум, в которого вселился дух, и мы перенеслись в прошлое.

«– А наказание убийцы служило мне азбукой и учебником. Не имело значения, что отец запретил слугам говорить о ней: все они шептались про Кровавую Бесс. Если скрипела третья ступенька – это Бесс тайком выбиралась из дома. Если находили в кладовой рассыпанную муку – это тоже были проделки Бесс. Когда ветер стучал в оконные стекла – это Бесс просила пустить ее в тепло, а когда ни с того ни с сего заливались лаем сторожевые собаки в вольере, они лаяли на Кровавую Бесс.

У меня была няня, которая прежде работала в учреждении, пока отец не превратил его в психиатрическую больницу. Я думала, она уже совсем древняя, но, наверное, ей было не больше семидесяти. Миссис Горс, так ее звали, хотя я звала ее просто няня. Отец беспокоился, что она работает с его новыми пациентами-подростками, боялся, что она по привычке будет обращаться с ними как с заключенными, но знал, что со мной она такой ошибки не сделает. Сказать по правде, она всегда была очень добра ко мне, но едва ли отец разрешил бы ей заниматься со мной, если бы знал, что она станет рассказывать мне про Кровавую Бесс. Она, может, и не стала бы, но я услышала, как она предупреждает пациентов вести себя хорошо, чтобы „не кончить как Кровавая Бесс“, и умоляла ее рассказать. И няня, посопротивлявшись для вида и заставив меня пообещать, что отец об этом не узнает, послушалась. Думаю, она сама пыталась понять, что произошло. Когда Бесс Моллой появилась в Ненастном Перевале, няня сама была еще юной девушкой…

Когда я впервые увидела Бесс Моллой, то удивилась, как заурядно она выглядела. После иллюстраций в газетах я ожидала встретить чудовище со всклоченными волосами и налитыми кровью глазами, но она оказалась хрупким милым созданием, и в первый день, когда ее привели, не поднимала глаз. Мисс Джозефина настаивала, чтобы мы обращались с ней так же, как и с другими девушками.

У Джозефины Хейл были определенные идеи о том, как следует управлять училищем. С воспитанницами следовало вести себя как с девушками из хороших семей, будто исправительное учреждение на самом деле было изысканным пансионом. У них были настоящие уроки, где их учили не только готовить, шить и убирать, но также рисовать, петь и танцевать. „Если любой девушке дать необходимую заботу и оградить ее от тлетворного влияния, она сможет стать полезным членом общества. Даже девушка, которая совершила убийство“, – говорила она.

Каждый вечер все воспитанницы собирались в библиотеке на чай и на просветительскую лекцию, которую читала либо сама Джозефина, либо приглашенный ученый. Большинство девушек поместили в училище за мелкие кражи, бродяжничество или проституцию. Бесс Моллой среди них была единственной убийцей, но Джозефина настаивала, чтобы с ней обращались как и со всеми и приняли в поместье, как будто она всего лишь украла кусочек хлеба.

На самом же деле казалось, будто Джозефина специально старалась выделять девушку. Она усаживала ее рядом с собой за чаем, всегда хвалила на уроках, часто гуляла с ней по территории. Даже подарила ей алый плащ из мериносовой шерсти с меховой оторочкой капюшона. Девушки начали шептаться, что мисс Хейл выбрала себе любимицу, и слухи дошли до совета директоров. На собрании они проголосовали, что за девочками должна присматривать не только мисс Хейл как директор, но и надзиратель. Джозефина сперва возражала, но затем совет предложил кандидатуру доктора Эдгара Брайса, который на суде свидетельствовал в пользу Бесс. Он приехал к Джозефине, поговорил с ней и убедил, что станет коллегой, а не диктатором и что вместе они создадут лучшее место для „ее девушек“.

С приездом доктора Эдгара Брайса все изменилось. Он привез с собой новые дерзкие идеи и энтузиазм, который Джозефина могла только приветствовать. Поначалу ей будто бы доставляли удовольствие интеллектуальные беседы. Он восхвалял ее работу и соглашался с тем, что девушек необходимо оградить от тлетворного влияния, и тогда у них появится шанс вернуться в общество.

„Чем дольше они остаются здесь, тем лучше“, – говорил он. Кроме всеобъемлющего медицинского обследования он ввел тесты на интеллект, чтобы лучше спланировать образование девушек. Результаты большинства оказались ниже среднего уровня, подтвердив мнение доктора Брайса о том, что преступность и порок процветают среди тех, кто умом не блещет.

Вместе с Джозефиной они подавали прошения в суд, чтобы девушкам продлили срок пребывания в учреждении. Чтение и уроки искусства были отменены, их заменило обучение домашним делам и садоводству. Теплицы расширили, теперь там выращивали еще больше фиалок – торговля цветами в долине процветала, и такое занятие считалось вполне пристойным для девушек.

Единственный настоящий их спор касался Бесс Моллой. Ее результаты теста на интеллект были высокими и не соответствовали теории доктора Брайса о слабоумии. Джозефина настаивала, чтобы Бесс освободили от работ в теплице (фиалки, может быть, и красивые цветы, но собирать их, согнувшись, было очень тяжело) и позволили продолжить образование. Его согласие успокоило Джозефину, она была так благодарна, что когда доктор Брайс предложил ей выйти за него замуж, она увидела в этом только пользу. Вместе, как женатая пара, они смогут управлять училищем на равных, вместе отстаивать свою позицию перед советом директоров.

Они поженились в Рождество, в 1922 году, в холле. На свадьбе присутствовали воспитанницы училища в венках из выращенных в теплице фиалок. Джозефина тоже держала в руках букетик фиалок. Бесс Моллой была ее свидетельницей. А потом, десять месяцев спустя, в ночь на Хэллоуин, Бесс Моллой прокралась в башню, где доктор Брайс обустроил себе кабинет, четырнадцать раз ударила его ножом в грудь и повесилась, спрыгнув с башни».

Тут Вероника останавливается. Еще несколько секунд я продолжаю торопливо записывать, борясь с капризной перьевой ручкой, пытаясь успеть, но потом понимаю, что она не собирается больше ничего говорить. Разгибаю и выпрямляю скрюченные пальцы, заметив, что все руки теперь в чернильных пятнах. Страница исписана корявыми предложениями с наклоном вниз, от которых сестра Бернадетт пришла бы в еще больший ужас, чем от самой истории. Впервые за то время, как Вероника начала диктовать, поднимаю голову от своей работы и вздрагиваю, увидев напротив маленькую, сгорбившуюся на диване фигуру. Не верится, что всю эту историю рассказала эта миниатюрная женщина. Только что в комнате звучало столько голосов – миссис Горс, Эдгара Брайса, Джозефины – мы будто переместились в далекое прошлое. А теперь Вероника выглядит так, будто из нее выпустили весь воздух, будто история лишила ее сил. Когда она поднимает голову, я вижу, что лицо у нее мокрое, будто из слепых глаз катились слезы, но это только испарина.

В комнате повисает тяжелая тишина. После еще нескольких секунд, отмеренных часами, я шевелюсь на стуле, и дерево скрипит.

– Не хотите… – начинаю я и останавливаюсь, не зная, что предложить ей после таких трудов.

– Думаю, на сегодня достаточно, – произносит она хриплым голосом, ничуть не похожим на тот, что заполнял комнаты минуту назад. – Вы все записали?

Я листаю страницы, насчитав тринадцать и удивившись, что история, которую я услышала, смогла на них уместиться.

Записала ли я?

– Думаю, да, – начинаю я. – Как вы и сказали, персонажи будто появились у меня в голове. Они казались такими настоящими, что я… потерялась в сюжете.

Подняв голову, я увидела, что руки у нее трясутся, на лице застыло пораженное выражение – и поняла, что, должно быть, прозвучало так, будто я претендую на авторство.

– Будьте осторожны, – сказала она, поднимаясь, и голос ее звучал жестко. – Потеряться в книге опасно. Не все могут найти путь обратно.