Пекарня «Сладкие грезы» занимала первый этаж небольшого аккуратного дома на Гринлейн, рядом с городским парком. Огромные панорамные окна заведения выходили на липовую аллею, которая тянулась до самого озера, обрамленного хороводом ив и плакучих буков. Сидя за столиком у окна, посетитель мог насладиться не только прекрасным вкусом свежих пуховых булочек и бриошей, но и не менее прекрасным видом на раскидистые деревья, обсаженные кустами брусчатые дорожки и играющих детей.

Внутреннее убранство «Сладких грез» тоже радовало глаз посетителя. В больших стеклянных витринах, всегда безупречно сиявших протертым до блеска стеклом, стояли подносы с самой разнообразной выпечкой. Рядом с винтажным кассовым аппаратом (за ним Мэри специально ездила в Лондон) были выставлены декоративные ведерки с разноцветными леденцами, карамелью и воздушным рисом, а полки за стойкой были заполнены свежеиспеченным хлебом.

Когда-то в пекарне стояло только два столика, перед каждым из окон. Мэри не любила толкучки. Но с тех пор как в Уиллоу-Брук потянулись туристы, привлеченные славой конкурса и ее знаменитыми тарталетками, пришлось выставить еще несколько столиков снаружи. Теперь в теплое время года у пекарни всегда было многолюдно, и Мэри даже подумывала о расширении своего небольшого дела: можно было, к примеру, снять помещение побольше или организовать доставку – например, можно было бы нанять мальчишку на велосипеде, который разъезжал бы по округе и развозил жителям ее чудесную выпечку. Много чего можно было придумать. И эта неприятная история, случившаяся накануне конкурса, была для Мэри очень несвоевременной. Она могла разрушить все ее планы.

В этот день стеклянная дверь, впуская внутрь свою разгневанную хозяйку, распахнулась с особым жалобным звоном. Мэри толкнула ее так сильно, что стекло возмущенно задребезжало от такого неделикатного обращения. Бет едва поспевала за подругой, так что едва не получила по лбу этой самой дверью.

В задней части пекарни кипела жизнь. Две помощницы – двадцатилетние близняшки Кейт и Эми – уже возились с тестом и печью в цеху. На больших противнях были выложены для расстойки[6] дрожжевые булочки с изюмом. Эми смешивала в большой миске сливочный крем, а Кейт выкладывала на подносы готовые бисквиты с лимонным курдом. Надо сказать, появление этих девушек в пекарне полгода назад сильно облегчило Мэри работу. Она долго искала сотрудниц, но уже отчаялась найти кого-то нужного и работящего. Дело в том, что жители Уиллоу-Брук, довольно благополучного городка, в большинстве своем достаточно своеобразно представляли себе самоотверженный труд. На объявления Мэри, которые она разместила в пекарне и опубликовала в «Вестнике», откликались в основном престарелые вальяжные леди, которым было скучно дома. Все они думали, что обязанность помощника в пекарне – это развлекать Мэри пространными беседами о жизни и изредка помешивать кипевший на плите ежевичный джем. Миссис Робински, живущая через три дома от пекарни, пришла на собеседование в обнимку со своей комнатной собачкой и предупредила, что Бусинка любит внимание, поэтому работать они будут вдвоем. Вдова Чендлер явилась в шляпке, подшофе и в компании откупоренной бутылки игристого со словами: «Каждый день нужно встречать как праздник, дорогая!» А леди Уивер привела своего молодого любовника и заявила, что во избежание посягательств на него со стороны Мэри она будет сидеть в пекарне и наблюдать за их работой. Именно поэтому появление Кейт и Эми стало для Мэри настоящим спасением. Девушки мечтали посвятить свою жизнь готовке и планировали когда-нибудь открыть свой ресторан в каком-нибудь городке крупнее Уиллоу-Брук, а пока хотели набраться опыта и готовы были работать с утра до ночи. Сестры оказались смышлеными, трудолюбивыми и не отвлекались на пустые разговоры. Мэри быстро отвадила других соискателей и с облегчением приняла Кейт и Эми на работу.

Сегодня, пройдя на кухню, она наскоро проверила работу помощниц, надела свой фирменный фартук и принялась за приготовление ежевичных тарталеток, которые всегда готовила только сама, никому не доверяя свой драгоценный рецепт. Перед тем как скрыться за дверями кухни, Мэри предложила Бет самой сделать себе кофе и взять что-нибудь со стойки вчерашней выпечки, которая продавалась со скидкой. Бет воспользовалась кофемашиной, выбрала себе любимую булочку с кремом и уселась у окна с чашкой капучино. Спустя полчаса Мэри, закончив возиться с тарталетками, открыла пекарню, вывесив на двери табличку «Добро пожаловать», и присоединилась к подруге за столиком. Бет допивала уже вторую чашку кофе и поглядывала в сторону двух бисквитов со скидкой, но не могла решить – будет ли это уже особенной наглостью с ее стороны или нет.

– Кто же хотел убить Рафферти? – задумчиво протянула Мэри, глядя на двух старушек, пересекавших улицу по направлению к парку. На обратном пути они обязательно заглянут, чтобы купить кукурузный хлеб и пару тарталеток.

– А это точно была не ты? – хмыкнула Бет.

– Думаю, я бы это запомнила.

– Чтобы Эббот от тебя отстал, надо просто предоставить ему алиби, – веско сказала Бет. – С этого обычно начинается разработка подозреваемых.

Мэри пожала плечами:

– Алиби, кажется, нет. Я была ночью дома и спала. Это мог бы подтвердить только Маффин, но он не умеет говорить – только есть, спать и бить посуду.

– Жаль.

– Ну извини, кто же знал, что мне понадобится алиби? Знала бы – устроила пробежку по городской площади и била бы половником по кастрюле, чтобы меня все видели.

В эту секунду звякнул дверной колокольчик, и в дверях появился Эммет Сандерс – давний друг Мэри.

Эммет занимал два верхних этажа над пекарней и был самым преданным поклонником ее знаменитых тарталеток. Каждое утро он появлялся на пороге «Сладких грез» в своем неизменном зеленом пиджаке, который умудрялся сочетать с рубашками и брюками всех цветов. Эммет был дизайнером интерьеров, но также неровно дышал к миру моды. Весь город терялся в догадках, где он брал клиентов, поскольку народ в Уиллоу-Брук был консервативен и очень редко менял обстановку, а новых жителей в городке появлялось не так уж много. Только Мэри и Бет знали, что Эммет изредка брал заказы в Лондоне, а в остальное время жил на деньги, полученные в наследство от отца. Тот был известным ресторатором и любителем экстремальных видов спорта. Когда в свои 73 года он сорвался в пропасть, в одиночку покоряя Эверест, Эммету, как единственному сыну, досталось целое состояние. В принципе, он мог бы никогда в своей жизни больше не работать, но из любви к своей профессии соглашался время от времени на переделку интерьеров для богатых актрис или биржевых акул, которые с восторгом принимали его сумасшедшие идеи вроде бассейна в гостиной или кроватей с балдахином из соболиных шкур. В Уиллоу-Брук никто и не догадывался об этой стороне жизни Эммета Сандерса. Для всех местных жителей он был безобидным милым чудаком, который, очевидно из нужды, постоянно носил один и тот же пиджак. И только Мэри знала, что эта часть гардероба всего лишь элемент эпатажа, а в шкафу у друга висело целых десять одинаковых зеленых пиджаков.

Эммет перебрался в Уиллоу-Брук, погнавшись за модой на провинциальную тишину и пасторальность, которая охватила богему лет десять назад. Дизайнеры, художники, музыканты и завсегдатаи клубов потянулись из Сохо за город – искать вдохновение в старинных поместьях и заросших прудах. Волна этой моды подхватила Эммета Сандерса, выдернула его из теплой постели в его модной квартире на улице Манетт и перенесла в сонный и тихий Уиллоу-Брук, где на одной из улиц его агент по недвижимости нашел прелестную квартирку напротив совершенно прекрасного городского парка. Однажды Эммет появился на Гринлейн, прикатив на такси к дому номер десять, и первым делом направился не в квартиру наверху, а прямиком в пекарню Мэри. Странноватый приезжий объяснил это тем, что прежде, чем снять жилье, он должен убедиться, что пекарня внизу соответствует его требованиям. Да, особо въедливые читатели могли бы указать Эммету на некоторое несоответствие его желания познать простоту захолустья и сохранить при этом столичный комфорт, но простим нашему герою его ветреность. Тем более что он был так покорен выпечкой Мэри и неторопливым течением жизни среди холмов Нортгемптоншира, что решил остаться здесь навсегда. Теперь Эммет появлялся в Лондоне нечасто – для того, чтобы принять отчеты у управляющих ресторанным бизнесом и отреставрировать недвижимость очередной поп-звезды-однодневки.

– Всем доброе утро! Доброе утро, мои дорогие! – пропел Эммет, который любил эффектное появление. Он протанцевал к столику, за которым сидели Мэри и Бет, но, увидев их задумчивые, невеселые лица, остановился в недоумении.

– Это что за настроение? Нет! С таким настроением жить невозможно! Милые мои дамы, почему вы грустите?

– Ты что, новости не слушаешь? – ответила Бет, ковыряя ложечкой кофейную пенку, осевшую на стенках чашки.

Эммет рухнул на соседний стул и распахнул пиджак, чтобы его животу, обтянутому бледно-лимонной рубашкой, было комфортнее. В ноябре дизайнеру должно было стукнуть пятьдесят, и он уже не был в той прекрасной форме, как когда-то давно. Будем честны, потере Эмметом талии во многом способствовала выпечка Мэри, потому что ни дня не проходило без того, чтобы он не заглянул на огонек.

– Какие новости уже успели вас ошарашить? – бодро поинтересовался дизайнер. – Я только что встал, нигде еще не был, ничего не знаю.

– Сегодня ночью кто-то напал на Гленна Рафферти и ударил его по голове, – ответила Мэри.

Эммет вытаращил глаза:

– Господи! Как это напали? Он жив?

– Пока жив, его увезли в больницу Сент-Джеймс.

Эммет обвел присутствующих недоуменным взглядом и осторожно поинтересовался:

– А вы почему такие грустные? Если я правильно понимаю, Рафферти настигла госпожа Карма. Не хочу показаться жестоким и смеяться над этим болваном, но давайте будем честны, этот противный тип получил по заслугам. Разве нет?

– Я согласна! – заявила Бет. – Но дело в другом. Констебль подозревает Мэри!

Эммет даже вскочил с места, едва не опрокинув столик. Подруги в последний момент успели подхватить чашечки.

– Как это, подозревает Мэри? Он что, идиот?

Мэри вздохнула, но ничего не ответила.

– Да кто угодно мог это сделать. Подозреваемых – целый город!

– Констебль считает, что у меня был мотив, – проговорила Мэри, вытирая салфеткой пятно от пролитого кофе.

Эммет опустился обратно на стул.

– Но кто угодно мог желать ему зла. Проще найти в этом городе тех, у кого не было мотива. Рафферти – чемпион по обретению врагов. Вспомните, например, миссис Окли, которую он довел до слез, когда ему не понравился цвет ее входной двери. Этот идиот требовал все перекрасить, чтобы не портить «благородный вид Далтон-стрит».

– Да уж, – хихикнула Бет, – миссис Окли до сих пор выглядывает из-за угла, чтобы проверить, нет ли поблизости Рафферти.

– А этот несчастный мальчик, Крис Коннели, – возбужденно продолжал Эммет, – наглец на глазах ребенка отобрал у него мячик и проткнул его, чтобы тот не стучал о мостовую и не мешал ему отдыхать после обеда.

Мэри кивнула:

– Все так, Рафферти – противный тип, который многим тут насолил, но ты не знаешь главного…

– Чего я не знаю?

– В рот этому кретину запихнули одну из тарталеток Мэри! – подхватила Бет.

На лице Эммета отразилась самая разнообразная гамма чувств: от искреннего удивления до возмущения и ярости.

– Этого же не может быть! – воскликнул он.

– Очень даже может.

– Но ты же этого не делала!

Мэри улыбнулась:

– Да, но, похоже, констебль не отстанет от меня, причем другие подозреваемые его не волнуют. Тарталетка – это, по его мнению, прямое указание на то, что я замешана. А алиби у меня нет.

Бет грустно посмотрела на Эммета:

– Девушка была дома одна. Вот он – побочный эффект одиночества. Никто не подтвердит полиции, что ты мирно спала у себя в кровати, а не бегала по городу, молотя кулинарных критиков по голове.

– Так, дорогая! – решительно произнес Эммет. – Мы обеспечим тебе алиби, и пусть этот констебль катится куда подальше.

Мэри рассмеялась:

– Что ты такое говоришь, дружочек?

– Скажи полиции, что ты была со мной!

Мэри и Бет дружно рассмеялись. Эммет нахмурился.

– Не вижу в этом ничего смешного.

– Это же неправда, милый. – Мэри погладила Эммета по руке. – Во-первых, нам никто не поверит. А во-вторых…

– А во-вторых, – встряла Бет, – это преступление. Дача заведомо ложных показаний. Герой моего романа «Страсть на дне могилы» на этом и погорел.

Эммет обиженно дернул щекой.

– Почему это никто не поверит? Неужели так сложно допустить, что у нас может быть роман? По-моему, как раз легко.

Мэри было очень приятно, что друг старается ей помочь, но на такую жертву она была не готова пойти.

– Дорогой мой, я бы никогда не воспользовалась твоим роскошным предложением, потому что Бет права – если правда выйдет наружу, тебя арестуют. Кроме того, констебль догадается, что мы его обманываем, ведь я уже разговаривала с ним и заявила, что была одна. Если ты прибежишь к нему и начнешь убеждать, что мы провели ночь вместе, его это явно не убедит. К тому же все знают, что мы с тобой большие друзья и ты пойдешь на многое, чтобы отвести от меня подозрения. Ну и наконец, этого несчастного критика кто-то действительно пытался убить. Дело в том, что настоящего преступника никто, похоже, искать не собирается. Значит, мне самой надо это сделать!

Бет аж зажмурилась от удовольствия:

– Мы проведем свое собственное расследование! Это будет потр-р-р-рясающе!

Эммет выглядел опечаленным, но возразить ему было нечего. Чтобы утешить друга, Мэри угостила его свежей ежевичной тарталеткой: Эми как раз выложила на блюдо в витрине свежевыпеченную партию. Дизайнер расцвел от удовольствия. Ежевичные тарталетки Мэри были, пожалуй, вторым весомым аргументом, удерживающим его в Уиллоу-Брук десятый год подряд. А в том, что было первым, он боялся признаться даже самому себе.

– С чего начнем расследование? – Бет потерла ладошки и вопросительно взглянула на Мэри.

– С того же, что и Эббот. С подозреваемых, – ответила та. Бет достала вездесущий блокнот, который всегда таскала с собой, чтобы записывать идеи, способные прийти в голову в самое неожиданное время и в самом неожиданном месте.

– Пиши «Подозревается весь Уиллоу-Брук!» – торжественно провозгласил Эммет, но получил от Бет блокнотом по голове и снова принялся за тарталетку.

– Тут вот в чем дело, – медленно произнесла Мэри, которая пыталась осмыслить свои выводы, – тот, кто напал на Рафферти, по сути, сам сузил круг подозреваемых. Ведь ему в рот засунули именно мою тарталетку. Значит, нападавшим был тот, кто хотел меня подставить.

– Или тот, кто хотел отвести от себя подозрение, – добавила Бет. – Все знают про ваш конфликт, значит, лучшего способа «перевести стрелки» не найти. И, кстати, паршивец добился своего.

– Да уж. Кажется, я серьезно влипла, – согласилась Мэри. – Но если он даже и хотел просто отвести подозрение, вряд ли он выбрал меня просто так. И потом, надо разобраться, для чего кому-то вообще пытаться убить Рафферти. Допустим, он насолил всему городу. Но разве это повод для покушения? Нет, обида тут должна быть посерьезнее.

– Может, этот кто-то и не хотел убивать Рафферти, – высказался Эммет. – Вдруг все произошло случайно?

– Ага! – хмыкнула Бет. – И тарталетка случайно залетела ему в рот?

– Ну мало ли как это могло произойти. Может, он ее просто ел. Может, он жевал, упал и ударился головой о дорожку. На мой взгляд, все это чистой воды случайность.

– Ага. Ночью. Решил поесть на улице мои противные тарталетки. Нет, Бет права. Ничего случайного тут нет, – кивнула Мэри, – преступник ненавидел либо Рафферти, либо меня. Так что надо копать в этом направлении.

– Тогда приступим! – Бет раскрыла блокнот, и ее рука замерла над листком. – Кто у нас первый в списке?

В этот момент над дверью снова звякнул колокольчик – появилась первая покупательница, няня семейства Грейди, которая всегда имела бесконечно несчастный вид. У Грейди было пятеро детей, и все были мальчиками. Няня – двадцатилетняя Грейс – едва справлялась с этим вечно орущим клубком погодков и раз в месяц обязательно порывалась уволиться, но Грейди хорошо платили, и она, получив выходной на восстановление сил, каждый раз оставалась. Однако в прошлом месяце Норман, молодой человек Грейс, сделал ей предложение, которое она приняла так быстро, что бедняга даже не успел опуститься на одно колено, и теперь пара планировала пожениться и переехать в Саммерлейк. Грейди пришли в ужас, потому что никто из горожан не претендовал больше на почетную роль няни пятерых сорванцов. Когда перед миссис Грейди замаячила перспектива самой воспитывать свое многочисленное потомство, она начала всеми правдами и неправдами обхаживать Грейс, суля ей всяческие блага и даже предлагая оплатить для молодоженов полугодовую аренду дома. Но Грейс пока стойко держалась. Сама она для себя решила, что заведет детей только в случае крайней необходимости, а останется в Уиллоу-Брук только в том случае, если Грейди переедут в Саммерлейк.

Пятеро младших Грейди остались на улице и, приставив ладошки к стеклу пекарни, рассматривали, как Грейс покупала стандартный набор: три батона пшеничного хлеба с отрубями, три буханки серого хлеба и дюжину медовых рогаликов. Старший в выводке, восьмилетний Джеймс, пристально гипнотизировал Грейс сквозь стекло – он мечтал, чтобы она хоть раз купила леденцы на палочке, стоявшие возле кассы. Младший, трехлетний Скотти, успел широко облизнуть стекло, как корова. Эммет рассмеялся и скорчил ему рожицу.

Когда Грейс покинула пекарню и в окружении орущего потомства Грейди скрылась из виду, Мэри вернулась к столу.

– На чем мы остановились?

– На подозреваемых, – подсказала Бет. – И у меня есть предположение.

– Выкладывай.

– Вообще, первый подозреваемый всегда супруг или супруга. Поэтому почему бы нам не рассмотреть кандидатуру Зубочистки?

Мэри и Эммет переглянулись.

– Но Агнес была у матери, – возразила Мэри, – у нее алиби.

– Алиби еще нужно проверить. – Бет говорила явно со знанием дела и очень гордилась собой в этот момент. – Нападение произошло ночью, так? Что ей мешало отоварить муженька по голове и вернуться в Саммерлейк? А может, она вообще никуда не уезжала? Утром добежала до площади, прыгнула в кеб и подъехала к дому при свидетелях? Вот те здрасте!

Эммету версия понравилась:

– Вполне могло быть.

Но Мэри не торопилась с выводами.

– В этом случае ее мог кто-нибудь увидеть, она сильно рисковала. Но ведь она могла и попросить кого-нибудь.

– Наемный убийца! – У Бет загорелись глаза. – О, это было бы великолепно.

– Ты ненормальная, – заметил Эммет.

Его, выросшего в Лондоне, удивить преступлениями было невозможно. Одна из причин, по которой он любил Уиллоу-Брук, была именно в том, что этот тихий городок так разительно отличался от шумной столицы, где грабили и убивали так же часто, как пили, ели и спали. На самом деле Эммет был в восторге от необычайной провинциальности Уиллоу-Брук. Он с нежностью и удовольствием зачитывался местной газетой, по вечерам вслух читая Мэри выдержки:

– «Ярмарка меда “Трудолюбивый пасечник” подверглась нашествию пчел!» Прелесть какая! «Миссис Уэзерли приглашает всех желающих на вечера совместного вязания жаккардовых свитеров. Приходите на Мейн-стрит, 12, каждую пятницу в 18.00. Приносите выпечку! У хозяйки есть глинтвейн», – Эммет хохотал от души и даже тряс ногами от удовольствия.

Бет вывела имя Агнес Рафферти под номером один в своем списке и подняла глаза в ожидании продолжения.

– Я все-таки думаю, это случайность, – сказал Эммет. Бет отмахнулась.

– Ты просто не можешь смириться с тем, что здесь наконец произошло что-то интересное, – отрезала она.

– Да, – вздохнул дизайнер, – я верю в лучшее. Этот город не заслуживает драм. Он прекрасен своей тишиной и спокойствием. Если тут начнут убивать, мне, пожалуй, придется опять переезжать.

– Кто еще мог желать зла Рафферти? – Бет постучала карандашом по столику.

– У меня только одно предположение, – задумчиво произнесла Мэри, – помните историю с Лестером Финли?

– Точно! – воскликнула Бет. – Лестер определенно мог это сделать!

История с Лестером Финли произошла в прошлое Рождество. В Саммерлейке открылось очень популярное кафе, в котором вышеназванный Финли подавал жаркое из барашка и индейку с клюквенным соусом, которые стали очень популярны у горожан и гостей города. О достоинствах блюд Финли высказалась одна популярная певица, которая оказалась проездом в этих краях, и на владельца кафе свалилась сумасшедшая слава. У порога теперь толпились очереди, и он даже вынужден был ввести запись на столики, чего в Саммерлейке не случалось с тех пор, как тут пятьсот лет назад открылась первая таверна. Гленн Рафферти, как уже стало понятно читателю, не терпел чужой популярности и поэтому однажды прекрасным зимним утром появился на пороге кафе Финли, осиянный светом перемигивающихся в окнах рождественских гирлянд. Что случилось дальше, догадаться нетрудно. Рафферти опубликовал статью под названием «Уничтожающий Рождество», в которой в пух и прах разнес кулинарные шедевры Финли, и поток посетителей сразу заметно оскудел. Финли попытался судиться с заносчивым критиком, но суд встал на сторону Рафферти, признав его право на частное экспертное мнение. Бедный ресторатор понадеялся, что на его сторону встанет благодарная публика, которая до недавнего времени с таким удовольствием вкушала его блюда, но благодарная публика начала избегать заведения, которому Рафферти приклеил клеймо «Уничтожающего Рождество». От отчаяния Финли решился на полную переделку меню, но потерпел неудачу – новые блюда не нравились никому, включая его самого. Спустя пару месяцев несчастный вынужден был закрыть ресторан, в который гости больше не хотели ходить. Чем он занимался сейчас, никто не знал. Ходили слухи, что он переехал поближе к Лондону, но открыть новое заведение так и не решился, поскольку опасался, что гадкий критик продолжит ставить ему палки в колеса. Однако поводом для включения Лестера Финли в список подозреваемых для Мэри стала не сама история его жесткого падения с вершин славы, а тот факт, что он на публике громко несколько раз высказывался в адрес Рафферти и угрожал ему отомстить.

– Ну мало ли что он мог говорить, – пожал плечами Эммет, – этот Рафферти, конечно, заноза в заднице, но если Финли так и не открыл новый ресторан, ему явно не хватит духу на что-то по-настоящему серьезное, вроде нападения.

– Не скажи, – встряла Бет, – такие нерешительные тихони обычно и оказываются настоящими преступниками. Все думают, что у них кишка тонка, а на деле все выходит иначе. Бойся гнева терпеливого человека – кто это сказал? Мне всегда нравилось это высказывание.

Мэри не успела ответить: снова тренькнул мелодичный колокольчик, и в пекарню ураганом ворвалась Фелиция Петтигрю.

– Фелис, отличное интервью! – громко поприветствовала ее Бет, намекая на утреннее происшествие с лающей собакой.

Фелиция в ответ скорчила ей рожу:

– Иди ты, Бет!

Фелиция и Бет давно недолюбливали друг друга. Никто (даже они сами) не могли точно сказать, с чего началась эта вражда. Бет считала Фелицию непроходимой тупицей, Фелиция Бет – зазнайкой и выскочкой. Фелиция периодически в своих «Соседях» прохаживалась на счет недостойных членов общества, которые, несмотря на попытки покорить мир, так и не стали полезными людям и отравляют им жизнь своим язвительным характером. А Бет, которая втайне от всех писала для «Вестника Уиллоу-Брук» гороскопы, постоянно предсказывала Тельцам разные пакости. Весь город знал, как отчаянно Фелиция верила в гороскопы, и для Бет было удовольствием наблюдать, как менялось лицо ее противницы, когда она раскрывала очередной номер газеты, взяв его со стойки в пекарне. Вот и сейчас, заказав у Мэри парочку ее знаменитых тарталеток, Фелиция добавила пару монеток за свежий номер, который еще вчера вечером привез из типографии Флойд Олсен. Помимо журналистской и редакторской работы, он занимался еще и доставкой газеты по заведениям города.

В ожидании того, как Мэри упакует тарталетки в картонную коробочку, Фелиция раскрыла газету и недовольно нахмурилась.

– И что ты в этот раз написала? – тихонько спросил Эммет, наклонившись к Бет.

– Что звезды советуют Тельцам дважды подумать, прежде чем высказывать на публике свое мнение. На этой неделе окружающим это не понравится, – ответила та, наслаждаясь видом того, как Фелиция, поджав губы, прячет газету в сумочку и, взяв коробочку с пирожными, мелким скореньким шагом выбегает из пекарни. Такова была особенность Фелиции – она передвигалась только быстро, словно боялась, что куда-нибудь опоздает.

Мэри вернулась за стол.

– Когда-нибудь твоя авантюра выйдет наружу, и Фелиция спустит на тебя всех собак, которых найдет, – предрекла она подруге.

– Или все Тельцы этого города сожгут редакцию «Вестника», – поддакнул Эммет.

– Все, кто верит в гороскопы, – невежественные идиоты, – ответила Бет, – но так и быть – в следующем номере я напишу что-нибудь приятное для нашей старушки Фил. Может быть, предскажу ей богатое наследство. Представляете, с какой надеждой она будет вскрывать все приходящие письма?

Мэри не смогла удержаться от смешка, но тут же строго посмотрела на Бет. Месяц назад Бет написала, что Тельцам стоит сбросить вес, потому что окружающие вынуждены обходить их на улице по проезжей части. Пухленькая Фелиция потом две недели не заглядывала в пекарню Мэри и теперь, вернувшись к своим любимым тарталеткам, поглядывала на нее с некоторой долей осуждения, словно Мэри сама, своими руками, запихивала ей в рот выпечку.

– Давайте забудем о Фелиции, – застонал Эммет, – вернемся к предмету обсуждения. Надо придумать, как вытащить нашу Мэри из этой отвратительной истории.

Мэри вздохнула, поглядывая на список, в котором пока было только два имени. Но тут Бет снова подала голос:

– А как насчет моей теории о том, что кто-то хотел подставить тебя?

– Но я понятия не имею, кому бы это могло понадобиться! – ответила Мэри. – Кроме Рафферти, врагов у меня вроде бы нет.

– Как это нет? – в один голос воскликнули ее друзья. – А Пол?

При этих словах Пол Гарфилд, архитектор общественных зданий и по совместительству бывший муж Мэри, возник перед ее мысленным взором, как призрак из прошлого. Полу было под пятьдесят, хотя на вид он был гораздо старше. Седина уже щедро сдобрила его виски, а круглые залысины по обеим сторонам лба только усугубляли ситуацию. Он любил носить твидовые пиджаки, комбинируя их исключительно с голубыми рубашками и красными галстуками, поскольку увидел как-то на обложке знаменитого архитектурного журнала богатого коллегу точно в таком образе. А еще Пол был мелочен, завистлив и очень ревнив. Если бы Мэри спросила, как она умудрилась выйти замуж за этого человека, она бы не смогла внятно ответить на этот вопрос. Это было так давно, что в памяти всплывали какие-то смутные картинки: свидания на мосту через Уиллоу-Ривер, поездка в Лондон на выходные, пикники в городском парке. Все было банально до зевоты, и Мэри, вспоминая свой брак, склонна была думать, что вышла замуж за Пола только по инерции, инерции провинциального захолустья, в котором, если ты встречаешься с мужчиной, все обязательно должно закончиться браком.

Пол вовсе не был плохим человеком. Просто он был типичным представителем маленького городка и консерватором. Когда Мэри досталась от матери пекарня в центре Уиллоу-Брук, Пол рассчитывал, что она ее продаст и продолжит заниматься тем, чем ей на роду было предписано заниматься: созданием домашнего уюта для любимого мужа, но Мэри решила, что пекарня принесет ей больше удовольствия. Вскоре ее выпечка стала настолько популярной в городке, что Мэри дневала и ночевала в пекарне, разрабатывая новые рецепты, занимаясь по вечерам тестом, а по ночам выпекая хлеб. Тогда же она решила дать новую жизнь старому домашнему рецепту ежевичных тарталеток, усовершенствовав их вкус в течение нескольких попыток. Результат превзошел все ожидания – в пекарне толпился народ, а Пол злился, проводя одинокие вечера дома перед телевизором. Наверное, его можно понять.

Однако разлад в их семейную жизнь привнесла не пекарня, а осознание Полом того, что он не столь успешен, как его жена, и с этим ему было тяжело смириться. Увы, муж Мэри был довольно посредственным архитектором, работа давалась ему с большим трудом. Что-то было не так со всеми зданиями, которые проектировал Пол. Каждый раз, получая в работу новый проект, он представлял, как создает шедевр, достойный изменить городской ландшафт и остаться в веках, но дело всегда заканчивалось одинаково.

Здания, спроектированные Полом, безусловно, меняли городской ландшафт, но не в лучшую сторону. Они выбивались из общего облика улицы и торчали в них ненужными деталями, словно неровные зубы, нарушающие гармонию. Здание детского развлекательного центра выделялось нелепой крышей и совершенно сумасшедшей расцветкой. Двери юридической конторы из-за ошибок в проекте распахивались время от времени сами собой. А кризисный центр для ветеранов из-за нелепых громоздких деталей на фасаде выглядел так, словно сам прошел не одну войну, и теперь, пьяно нависнув над улицей, готов был свалиться на нее. Дела у Пола шли все хуже, в то время как Мэри явно шла к успеху. К глухому раздражению, поселившемуся в сердце Пола, спустя пару лет добавилась яростная ревность.

Ему везде чудились поклонники и любовники.

Каждый любезный разговор, который Мэри вела с клиентом в пекарне, оборачивался выяснением отношений и громким скандалом. Теряя остатки достоинства, Пол следил за Мэри, прячась в тени деревьев или в машине, закрываясь, как плохой шпион, раскрытой газетой. Конечно, он ни разу не поймал жену на лжи, но это только раззадоривало его. Пол был уверен, что у Мэри не может не быть романа, и изводил ее своей ревностью.

Особенно он ревновал к Эммету – к вящему удовольствию последнего. Эммет считал, что Пол просто недостоин такого сокровища, как Мэри, и потому радовался, пожалуй, больше нее самой, когда она наконец развелась с Полом, не выдержав его безумных выходок. Бывший муж уехал в Саммерлейк, но при каждой случайной встрече давал ей понять, что с тех пор еще больше убедился в справедливости своих подозрений.

– История с Полом давно закончена, – махнула рукой Мэри, – с какой стати ему мстить?

– Да он же до сих пор зол как черт на тебя, – возразила Бет. – Поверь, представься ему шанс оплатить тебе за все унижения, он бы с удовольствием им воспользовался.

– Какие еще унижения? – воскликнула Мэри. – Все унижения были только в его воспаленном воображении.

– Нет ничего более уязвимого, чем мужская гордость, – важно изрекла ее подруга. – Я права, Эммет?

Эммет поднял ладони, показывая, что не хочет принимать участи в этой дискуссии.

– Не приплетайте меня, я и так достаточно увяз в этой любовной истории. Твой бывший муж до сих пор пишет мне гневные письма, уверяя, что ОН ВСЕ ЗНАЛ.

– Как это, пишет письма? – ужаснулась Мэри. – Почему ты мне не говорил?

– Потому что тут не о чем говорить. Несчастный параноик, что с него взять?

– И что, часто пишет? – оживилась Бет. В ее голове уже родился новый сюжет для детективного романа под названием «Месть рогоносца».

– Ну, раньше писал чаще, – признал Эммет. – Первое время я получал от него письма раз в день, потом раз в неделю. Сейчас, аллилуйя, он не писал уже целых два месяца. Возможно, потому что умер.

– Эммет! – укоризненно воскликнула Мэри. – Разве можно быть таким жестоким!

– Ладно-ладно, – примирительным тоном произнес друг, – есть вероятность, что твой бывший муженек наконец смирился с тем, что он больше не твоя бусинка.

Мэри густо покраснела – однажды она неосторожно рассказала Эммету о семейных домашних прозвищах, и он бесстыдно этим пользовался.

Проведя еще полчаса в компании друзей, Мэри наконец выставила их из пекарни и принялась за работу. В обеденное время всегда был особенный наплыв посетителей, и помощницам нужна была ее помощь. К часу дня колокольчик над дверью звенел все чаще. Пекарня наполнилась шумом голосов, и у прилавка кипела работа. Кейт и Мэри в четыре руки обслуживали посетителей, а Эми выпекала булочки, изредка появляясь в зале, чтобы выложить на витрину новую порцию свежей ароматной выпечки. Сегодня народу было еще больше – Мэри с неудовольствием подумала, что такое внимание наверняка обеспечено неприятной историей с Рафферти. Она привыкла думать о жителях Уиллоу-Брук как о порядочных и деликатных людях, но стоило признать, что даже самым порядочным и деликатным не чужды были тяга к горячим новостям и любопытство. К тому времени, как на пороге показался констебль Эббот, у Мэри перебывал почти весь город. Она смертельно устала от хитрых взглядов и перемигиваний, хотя, надо признать, выручка за день была колоссальная. Кейт и Эми были очень довольны, предвкушая хороший заработок, и втихаря – Мэри услышала случайно – рассуждали о том, что было бы неплохо раз в неделю молотить кого-нибудь по голове и запихивать в рот жертве ежевичную тарталетку и листовку с адресом пекарни.

Эббот появился в ту минуту, когда Мэри собиралась повесить на дверь табличку «Извините, закрыто» и присесть у столика, чтобы выпить чашку чая и немного отдохнуть. Она совсем забыла о том, что пообещала поговорить с констеблем, и теперь у нее мгновенно испортилось настроение. Разговор предстоял явно не из приятных.

Волшебные запахи пекарни заставили Эббота несколько раз сглотнуть слюну. Мэри услала помощниц на кухню, налила по чашке чая для себя и служителя закона и предложила констеблю выбрать себе любую булочку или пирожное. Констебль жадно оглядел витрину, пожирая глазами бриоши, рулеты, покрытые зеркальной глазурью эклеры и, конечно, знаменитые ежевичные тарталетки, но, напомнив себе, что он находится при исполнении, а Мэри вообще подозреваемая, с сожалением отказался от предложения. Он уселся за столик и раскрыл папку, приготовившись фиксировать показания злодейки.

– Итак, где вы были этой ночью?

– Дома, – ответила Мэри, пристально глядя констеблю в глаза – Бет как-то упоминала, что такая тактика заставляет собеседника впадать в смущение. Эббот и впрямь слегка скосил глаза, избегая прямого взгляда.

– А кто-нибудь может это подтвердить?

– Только Маффин, – вздохнула Мэри. Констебль в недоумении нахмурился.

– Мой кот, – улыбнулась она.

– Я вас прошу быть посерьезнее, – произнес Эббот в стол и откашлялся. – Кто-нибудь из… э… людей может подтвердить ваше алиби?

– Нет, как и алиби большинства одиноких людей в этом городе, – заявила Мэри, по-прежнему буравя констебля взглядом, – если бы я знала, что мне потребуется алиби, то завела бы дома не кота, а соседа.

– По-вашему, жестокое нападение – это повод для шуток?

– Какие уж тут шутки! Меня подозревают в том, чего я не делала, но о чем мечтала добрая половина города, при этом никого, кроме меня, больше ни в чем не подозревают.

– Сейчас речь идет о вас. Во рту у потерпевшего нашли вашу тарталетку.

Мэри обвела рукой зал «Сладких грез»:

– Вы знаете, сколько таких тарталеток продается здесь каждый день? Следуя вашей логике, любой, кто их купил, может быть подозреваемым. Вы будете их опрашивать?

Констебль помрачнел еще больше. Он совсем не так представлял себе допрос подозреваемых. В фильмах и книгах, которые Эббот с упоением поглощал, приходя по вечерам с работы, служитель закона наводил на подозреваемого страх своими вопросами, и тот сознавался в преступлении, едва только свет яркой лампы касался его лица. Но Мэри Даннинг, похоже, не собиралась ни в чем признаваться. Она сидела, прямо глядя ему в глаза, и задавала встречные вопросы, словно это она вела допрос, а Эббот был подозреваемым. Эх, вот бы провернуть эту знаменитую штуку со злым и добрым полицейским, но он уже отправил Диккера в больницу Сент-Джеймс на случай, если Рафферти придет в себя, да и нельзя быть уверенным, что помощник справился бы со своей ролью из-за своей непередаваемой тупости.

– Мисс Даннинг, это я здесь задаю вопросы, – напомнил констебль подозреваемой и внезапно умолк – он больше не знал, о чем спрашивать. Его всегда восхищало, как следователи в фильмах часами допрашивают подозреваемых и находят для этого массу вопросов. Он же задал всего два и уже уперся в стену.

– Это вы убили Рафферти? – вспомнил Эббот главный вопрос на всех без исключения киношных допросах и едва не расплылся в улыбке от своей догадливости.

– Рафферти мертв? – вскрикнула Мэри, прижав руку ко рту.

– Что? – испугался Эббот, покрываясь потом. Вот это ошибка! – Нет-нет, он жив, разумеется.

– Тогда почему вы говорите, что его убили?

– Кто говорит? Я говорю? Я не говорю.

– Ну вот же, сказали.

– Я имел в виду, намеревались убить. На-ме-ре-ва-лись. Не сбивайте меня с толку!

«Это самый глупый допрос во вселенной! – мучительно простонал про себя Эббот. – Как можно было так опростоволоситься?»

Мэри между тем начинала паниковать. Если этот тупой констебль – а тупость Эббота стала совершенно очевидной – единственный, в чьих руках сконцентрировано расследование, то ей рассчитывать не на что. Он, пожалуй, по своей тупости и впрямь ее обвинит. Надо бы посоветоваться с юристом, но, как назло, в Уиллоу-Брук было только два адвоката – один по наследственным делам, а второй по разводам, поскольку до недавнего времени в этом прекрасном городке, оазисе неземного спокойствия, все проблемы горожан сводились к смене семейного статуса и дележке имущества усопших. Каждый из них, вероятно, мог бы в теории взяться ее защищать, но ввиду отсутствия опыта, только усугубил бы все дело. Надо, пожалуй, съездить в Саммерлейк, а то и в Нортгемптон, чтобы найти достойного специалиста.

Размышляя над этим, она пропустила следующий вопрос, который мучительно выдавил из себя Эббот.

– Что, простите?

– Я спрашиваю: вы уверены, что не нападали на Рафферти?

Мэри посмотрела на констебля как на идиота. Он и сам понимал, что выглядел как идиот.

– Вполне, – ответила она и выкатила встречный вопрос: – А у вас есть улики, чтобы меня подозревать? Может быть, кто-то видел, как я убегала от дома Рафферти? Или вы нашли орудие убийства с моими отпечатками?

«Как она так быстро строчит вопросы?» – пронеслась у Эббота завистливая мысль.

– Нет, ничего такого мы не нашли, – ответил он, – пока. Но это не значит, что не найдем! – торжествующе добавил он.

– А если Рафферти придет в себя и скажет, что его ударила не я? В этом случае вы наконец переключитесь на поиск настоящих подозреваемых?

Эббот на секунду задумался. А если и вправду Рафферти очнется и скажет, что на него напал кто-то другой?

– Мы подумаем над этим вариантом, – сказал он, стараясь, чтобы его ответ прозвучал достаточно веско.

– А пока подумайте вот над чем, – предложила Мэри, которая чувствовала себя все более уверенно, – если бы я действительно напала на Гленна Рафферти, неужели я бы положила ему в рот улику, которая прямо на меня указывает?

Констебль впал в ступор. Мэри была права. Наверное, эта чертова Бет ее натаскала.

– Значит, вы признаете, что улика указывает прямо на вас, – вдруг нашелся Эббот и тем самым заставил уже Мэри застыть в недоумении, – так почему вы удивляетесь, что вас рассматривают в качестве подозреваемой? Разве у вас не было причин напасть на мистера Рафферти? У вас же был конфликт. Расскажите о нем.

– Он раскритиковал мои тарталетки, назвав их слишком кислыми. Вы считаете, это повод для нападения?

– Я так не считаю, но мне неизвестно, что считаете вы. – Эббот слегка приободрился. Теперь он перехватил инициативу у Мэри, и это она вынуждена была оправдываться. – Вы угрожали Рафферти?

– Нет, – гневно ответила Мэри.

«Черт! – подумал Эббот, – лучше бы она угрожала ему, это все упростило бы! Ну почему преступники никогда не идут по простому пути?»

– Мы поищем свидетелей, – заверил он Мэри.

– Ищите кого хотите, – разозлилась она, – я на Рафферти не нападала, и вы никогда не докажете обратное. Но страшно другое – вы не сможете найти настоящего преступника, потому что уперлись в одну версию, а пораскинуть мозгами и просчитать другие варианты просто не способны.

Эббот против воли отчаянно покраснел. Он поразмыслил, не привлечь ли Мэри к ответственности за оскорбление, но благоразумно удержался, поняв, что станет посмешищем для всего города. Под ложечкой у него засосало. Эта кухарка права. А вдруг это не она? Придется искать какого-то другого преступника. На самом деле Эббот не мог представить себе, чтобы Мэри, как отъявленная уголовница, огрела Рафферти по башке, но, с другой стороны, преступники в книги почти всегда оказываются теми, кто не вызывает подозрений. И все же что-то подсказывало Эбботу, что он идет по ложному следу только потому, что другого у него нет.

Констеблю ничего не оставалось, как окончить допрос и заявить Мэри, что при появлении новых улик она опять будет подвергнута допросу.

– Ну, это, кажется, не очень страшно, – ответила та с явной иронией, чем ввергла беднягу Эббота в еще большее уныние.

Быть крутым констеблем оказалось на деле очень тяжело. Проглотив ее последнее замечание, Эббот поднялся, поблагодарил за чай и попросил упаковать для него шесть тарталеток. В конце концов, допрос был окончен, а жена, узнав, куда он идет, велела без них не возвращаться.

– Мне по барабану, даже если Мэри Даннинг планировала разделать этого Рафферти на куски и запечь с шалфеем! – заявила она мужу. – Эти тарталетки – лучшее, что случалось в Уиллоу-Брук со времен его основания.

Мэри расплылась в улыбке:

– Разумеется, констебль.