Глава 12 ХРАМ

ИШТАР

Она села у одной из колонн, не на самом видном месте — не желала, чтобы ее нашли в первую очередь. Мужчины проходили мимо. Она не надела никаких украшений, спрятала волосы, ей хотелось, чтобы они выбрали ее вслепую, случайно, побуждением богини.

Девушки в Доме Праха много дали ей с собой: изящных, тонких браслетов, золотых и серебряных, колец, серег — но Шемхет все это сняла и спрятала в складках туники. Ей хотелось быть чуть хуже, чуть проще, чтобы потом он — тот он, кто выберет ее — не пожалел. Чтобы потом залюбовался, хоть ненамного залюбовался.

Шемхет была — и знала это про себя — не красавица. Не страшная, в чем-то приятная, но на лицо слишком строгая, сухая. И оживала она не сразу и не со всеми, и улыбалась мало кому — вернее, когда-то давно много улыбалась, а потом разучилась. Отучила себя сама: опускала уголки губ, даже когда была весела.

Омывала однажды отца семьи, вошла с весеннего свежего воздуха, веселая, юная, сверкающая зубами, а там, под покровом дома, в котором поселилась скорбь — жена молодая, детей целый выводок. Старший — с белыми губами, даже младенец притих. Для Шемхет — третий покойник за день, она к нему и не приглядывалась, но для них… и Шемхет сделала большое усилие и разом проглотила свой смех, свою улыбку, свою радость — так, что и кончика не осталось. Стыдно ей стало. Жалко их.

С тех пор она все так и прятала.

Убартум заметила — она все замечала, старая зоркая жрица. Перед ней цепенели, перед Шемхет — нет. Шемхет во многом не была такой, как была Убартум: не была так тверда, так умна, так осторожна. Но, несмотря на все это, Убартум видела в Шемхет свою преемницу.

И как-то раз, держа мертвую руку, омывая ладонь с короткими грязными ногтями, Убартум сказала Шемхет поговорку:

— Кто чувствует стыд, тот начинает чувствовать долг.

Шемхет запомнила ее слова и больше никогда не забывала.

Но что было милосердием для тех, чьих близких она обмывала, то не становилось привлекательностью для нее. И редкие мужчины, входившие в этот час в храм, проходили мимо. От нее веяло строгостью, чем-то, с чем очень сложно восславить богиню Иштар праздником плоти.

Шемхет опустила голову, а, когда подняла, то увидела, что напротив нее села дочь сногадателя, красавица с точеными ноздрями, в золоте и тонком голубом наряде. Шемхет знала ее — дом сногадателя соседствовал с домом Арана, и там росли две сестры-близнеца. Набонид думал когда-то получить одну из них в невестки, но и Аран, и сами сестры этому воспротивились: они выросли рядом и были хорошими друзьями, а девушки любили уже других, тоже братьев, за которых потом и пошли замуж.

Дочь сногадателя улыбнулась Шемхет, а Шемхет кивнула ей. Она знала имена сестер, но не могла отличить одну от другой. Такая знатная дама могла остановиться в воротах храма, в своей крытой повозке, но она почему-то выбрала пройти в храм. «Чтобы все видели ее красоту», — подумала Шемхет и поморщилась от злой мысли, от самой себя. Ей было неуютно.

С самого детства вычеркнутая своими обетами из лихорадочной круговерти влюбленностей и страстей, она не знала, что делать с тем, когда тебя не выбирают, когда выбирают не тебя.

Дочь сногадателя ушла с богато одетым человеком — не прошло и двух часов.

День ушел в сумрак вечера, и тогда Шемхет ушла со своего места, не выбранная никем, и ей было очень горько, и она очень злилась на себя, что ей было горько. Она не хотела идти в свой храм, ведь жрицы там знали, куда она пошла и зачем, и дали ей с собой средства, чтобы не зачать ребенка, и помогли выбрать день, когда лучше всего идти — они, наверное, даже если не спросят, будут ждать ее с большим любопытством, и будут приглядываться к ее походке, к ее губам… Это было бы неприятно Шемхет, даже если бы она покончила с этим делом. А уж тогда, когда ее не выбрали! Раньше она могла бы пойти во дворец и переночевать с сестрами, но теперь ее там никто не ждал.

Ощущая себя нежеланной и лишней, Шемхет решила остаться при храме Иштар, если позволят. Они иногда проводили вместе службы: рождение, любовь, война шли рука об руку со смертью. Раскрашенные, яркие, прекрасные жрицы Иштар сменялись монотонными, черными, устрашающими жрицами Эрешкигаль в ритуальных одеждах — и всякий, кто видел это, содрогался.

Шемхет пошла к самой Бей-Аситу. Она ожидала увидеть тетю в хлопотах — храм Иштар был огромным, сложным, требующим внимательного управления. Но Бей-Аситу сидела в кресле и просто наблюдала, как рабыни сворачивают одежду, упаковывают вещи. Она казалась бледнее обычного и как будто более отрешенной.

— А, племянница. Садись со мной. А вы, — сказала она рабыням, — заберите все это и сверните в зале, там и оставьте. На завтра немного останется. А оттуда носить легче.

— Куда-то собираетесь? — спросила Шемхет, когда все рабыни вышли.

— Да, в Ур.

— Проведать дочку?

Бей-Аситу хмыкнула, потом спросила:

— Нет, навсегда. Неужели Убартум тебе ничего не сказала?

— Про это она ничего не говорила. Почему так?

Бей-Аситу покосилась на нее, потом вздохнула:

— Вон там, в кувшине, финиковое вино. Налей-ка мне. И себе можешь, если хочешь.

Шемхет выполнила ее просьбу, но себе наливать не стала. Бей-Аситу сделала глоток из кубка, а потом принялась смотреть в него, словно не хотела встречаться с племянницей глазами:

— Я понесла от царя на празднике Начала года. Но вечером после обряда… На котором ты упала… У меня начались боли, и я скинула ребенка. Он был совсем крошечный, всего пять месяцев…

— Я не знала, — сказала сочувственно Шемхет, — мне очень жаль.

Бей-Аситу хмыкнула:

— Не жалей, он все равно не выжил бы. Он был урод. С двумя лицами и широкой двойной головой. Хорошо, что родился так рано, если бы он дозрел до срока, то непременно убил бы меня своим рождением. Странно, что ваша верховная тебе не сказала. Она его обмыла и погребала. Пожалуй, она умеет хранить тайны… и вообще, она лучше, чем я о ней думала.

Шемхет почувствовала, как мурашки пошли по ее рукам — уродливый ребенок, рожденный после ритуала Иштар…

— Бару [9] гадал по нему и вывел из этого плохое предзнаменование для Вавилона. Царь же сказал, что я плохо служу богине, — спокойно сказала Бей-Аситу и сделала еще глоток. — И он заменит меня одной из своих племянниц по линии нашей сестры, Иннин-этират. Я же, оскверненная рождением чудовища, отправлюсь в Ур. Там есть озеро, в котором проводят ритуалы великого очищения. Когда я очищусь, я смогу служить там в храме Иштар, но в Вавилон больше не вернусь. У меня было много могущественных друзей, но рождение ребенка с двумя лицами… Никто не решится в таком деле заступиться за меня.

Шемхет протянула руку и взяла Бей-Аситу за холодную ладонь. Сказала уверенно:

— Я бы заступилась.

Бей-Аситу подняла на нее наконец глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Бледность сделала ее еще прекраснее. Она слегка улыбнулась:

— Ты молода, и Убартум держит тебя подальше от политики. Потом ты поняла бы, что это был бы неразумный ход. Но спасибо тебе за добрые слова. Я не грущу. Я буду с моей дочерью. Может, даже выйду замуж, что невозможно для верховной жрицы, но разрешено обычной. Думаю, кто-то из знати Ура будет счастлив породниться с царским родом, пусть и через опальную жрицу. Не грусти, племянница.

Шемхет старательно улыбнулась — она не знала, как ей подбодрить Бей-Аситу, что еще сказать. Но Бей-Аситу сама справилась и спросила по-деловому:

— Что ты хотела? Зачем сюда пришла?

— Хочу остаться на ночь.

— А, точно, у тебя же ритуальная продажа. Не выбрали сегодня?

— Нет, — сказала, как скрипнула, Шемхет.

— Ничего, это часто бывает. Конечно, у молодых жриц в комнатах есть свободная кровать, можешь пожить пока у нас.

— Спасибо.

— Иди теперь, — сказала Бей-Аситу резче обычного.

Шемхет встала, поблагодарила ее и вышла. У нее было чувство, что она никогда больше не увидит тетку.

Шемхет легла спать в комнате для юных жриц — им всем было лет по десять-двенадцать, мало кто из них дождался первой женской крови. Смущенные ее присутствием, девочки, видимо, возились меньше обычного.

А Шемхет думала о материнстве, о родах, о Неруд. О бедной и прекрасной ее Неруд. Об Инну она тоже думала — Инну ушла в сумрак тьмы бездетной. Так, как предстояло уйти однажды и Шемхет. Но, может, лучше быть бездетной, чем так… Как Бей-Аситу, как Неруд… Чем так…

Девочки, не знавшие еще крови и боли, видели свои девичьи сны в своих кроватях, а Шемхет представляла ребенка о двух лицах — и все никак не могла уснуть.

Потом она подумала: что, если то средство, которое ей дали с собой, не подействует, и она понесет?

В конце концов она заснула.

Заснула и увидела сон про двух сестер — потому что в храме спали те, что служили младшей, а она, Шемхет, служила старшей.

Во сне ее были Иштар и Эрешкигаль — очень похожие, нельзя было ошибиться в том, что они сестры. Одетые в одни лишь юбки и цветы, они сидели на вершине горы.

Они улыбались друг другу, и Иштар, протянув тонкую руку, коснулась темного соска Эрешкигаль. Подержала немного и отпустила. На лице Эрешкигаль отразилась надежда, и вскоре оказалось, что она беременна. Живот ее рос на глазах, и она его обнимала любовно, гладила, втирала в него масла…

Но когда пришла пора ей рожать, она вдруг пала в корчах на землю, выла и каталась по горной пыли, рвала на себе волосы, рвала свою юбку, изодрала в кровь и руки, и ноги, и живот, пока не легла, наконец, на спину. Ее дикий вой, больше похожий на волчий, чем на человечий, разнесся над горами.

Иштар скользнула к ее ногам, к законному месту родовспомогательницы, и села, готовая принять ребенка.

Но из разверзнутого лона Эрешкигаль потекла кровь. Она текла и текла, становясь полноводной рекой, стекая с гор, словно воды ледника, затапливая низины, отравляя озера и реки.

Эрешкигаль потужилась, и Иштар достала что-то красное, совсем не похожее на живого младенца, а больше похожее на кость с ошметками мяса. Потом Эрешкигаль потужилась снова и снова — и пять костей, обросших мясом, легли на руки Иштар. Она обнимала их, словно детей, она прижимала их друг к другу, чтобы они срослись, чтобы вместе они составили живое. Но они распадались и не хотели жить.

Эрешкигаль, обессиленная, села. Иштар с полным сострадания лицом протянула ей сверток костей. Эрешкигаль прижала его к груди бережно и печально, как прижала бы рожденного, но умершего ребенка.

И глаза ее были полны слез. Шемхет проснулась, разбитая, плачущая, на рассвете. Волосы ее спутались, глаза опухли от слез и дурного сна. Но поглядевшись в медное зеркало, она не стала ничего исправлять.

Села в углу храма, уверенная, что сегодня мимо нее тоже пройдут. Она слышала как-то историю, будто одна женщина сидела в храме около двух недель, но Шемхет для себя решила, что вряд ли превысит этот срок. Если она зачем-то нужна Иштар — Иштар рано или поздно явит свою волю.

Часы текли, текли, как воды Евфрата, Шемхет сидела и думала — ни о чем и обо всем. О Намтаре, о сестрах… Минуло утро, прошел день, приблизился вечер, она уже думала, как снова ляжет спать в одной комнате с маленькими ученицами жриц.

Но ожидание ее внезапно завершилось.

Через широко открытые ворота храма вползал вечерний сумрак, и вместе с сумраком в них вошел высокий человек в черном плаще, с лицом, почти полностью скрытым капюшоном. Быстрой походкой, припадая на одну ногу, он прошелся по двору, кружа, как коршун, высматривая кого-то, и резко остановился перед Шемхет. Он был закрыт весь — и руки его были в кожаных перчатках, как если бы он правил колесницей.

Мужчина бросил несколько золотых монет в подол Шемхет и сказал хриплым, неестественным голосом:

— Я призываю тебя на службу богине.

Шемхет встала. Странным казался ей этот большой человек: он был совсем не такой, какого она себе воображала — не лучше и не хуже, просто совсем другой. А еще она не могла видеть его лица, которое скрывал капюшон, и это ее волновало. Ей хотелось сказать, что она передумала, что хочет уйти, но знала, что так нельзя, что это оскорбит богиню, которая сама повелела Шемхет быть здесь.

Мужчина протянул ей руку. «Он назвал свое имя и занятие у ворот храма, — подумала Шемхет, — я могу пойти с ним». И подала ему ладонь.

Сильная рука в кожаной перчатке бережно, но очень цепко сжала ее, и он повел Шемхет к выходу во внутреннюю часть храма. Возле выхода стояла статуя Иштар, а перед ней — корзина, почти полная монет. Шемхет бросила в нее золотые, полученные от мужчины, и те звонко звякнули.

А мужчина потянул ее дальше, в узкий, но длинный коридор, из которого вело множество дверей, и поспешно повел ее в самый конец. Шемхет не нравилась его спешка, но она покорно шла за ним.

Из корзины, стоявшей рядом, — такие были по всему коридору — мужчина достал цветок, сунул его в предназначенную для этого полотняную петельку на двери последней комнаты, чтобы никто по ошибке не помешал им, и ввел — втащил — Шемхет внутрь. Она прошла на середину комнаты.

Щелкнула задвижка двери, и мужчина обернулся.

Шемхет стало страшно, и она напомнила себе, что он назвал свое имя, что рядом здесь люди, что жрицы Иштар очень опытны и не пропустят никого, кто угрожал бы женщине, в которой воплотится часть богини.

Мужчина вышел на свет и поднял руки, взявшись за капюшон. Некоторое время постоял так, словно решаясь, а потом резким движением сорвал его с головы.

И только тогда она его узнала.

Шемхет шагнула от него прочь и сказала:

— Ты совершаешь святотатство!

И Аран ответил ей, снимая перчатки, сворачивая плащ:

— Ты не хотела знать меня, ты отказалась говорить со мной. Что еще мне оставалось делать? Вчера мне сказали, что ты здесь. Я не мог подумать, чтобы какой-то другой мужчина… Я пришел, как только мог, страшась, что тебя уже увели. Я бежал сюда, чтобы успеть.

Он снял накидку, оставшись голым по пояс. Нагота его больно жгла Шемхет глаза — нагими ей доводилось видеть только рабов или мертвых, она хотела отвести взгляд, но не могла.

— Что ты наделал? — простонала она. — Ты понимаешь, что ты сам обрек нас, что ты завел себя и меня в такие дебри, что нам не выбраться? Ты должен никогда больше не видеть женщины, которую ты взял, как богиню, в храме Иштар! Ты должен был ее не знать! И теперь мне даже искоса нельзя будет взглянуть на тебя, теперь мне нельзя будет даже слушать, как другие говорят о тебе, мне нельзя будет видеть тебя даже во сне — даже во сне мне придется отвернуться от тебя… Ты лишил меня даже этого утешения.

— Это мой, мой грех, — прошептал Аран, подходя к ней ближе, — мой грех, не твой. Ты не знала, я скрыл свое лицо и имя. Я изменил голос, притворился, что хром. Ты чиста. Ты не знала, и мне одному отвечать за этот грех.

— Иштар — богиня не только любви, но и войны, — обреченно сказала Шемхет. — Ты погибнешь в следующем же бою, в который вступишь.

— Пусть, — сказал Аран, не сводя с нее яростных глаз. — Пусть. Мне все равно. Ты будешь плакать обо мне, Шемхет, дочь Амель-Мардука?

— Я буду плакать о тебе, — прошептала Шемхет, чувствуя, как его руки коснулись ее плеч. — Я буду плакать так, что свет моих глаз померкнет. Но также сильно я буду плакать о четырех моих маленьких братьях и моем несчастном отце. Не ты ли открыл ворота злу, унесшему их жизни?

Руки его упали, а на лице проступило что-то злое, чего прежде Шемхет не видела.

— Не ты ли сама своими ногами пошла к Валтасару? Или скажешь, он силой тебя увел?

Шемхет вздрогнула, как от удара, отвернулась. Так стояла она, чувствуя, как злые слезы вскипают на ее глазах. А он вдруг продолжил, намного тише:

— Прости меня. Это неважно. Я не хочу ничего знать. Этого не было.

— Я пошла сама, — сказала Шемхет, а внутри нее все скручивалось в узел. — Я пошла к нему сама, но я не знала, я не хотела, чтобы он…

— Я не хочу ничего знать, — опять сказал Аран.

Они стояли друг перед другом, но смотрели в стороны.

Шемхет, чувствуя, что совершает ошибку, но будучи не в силах противостоять чему-то внутри нее, сказала:

— Я рада, что ты жив.

От этих слов он вскинул голову, в глазах его загорелось что-то жадное и горькое.

— Рада, что ты не погиб в бою. От голода или мора. Если бы ты погиб, мне, Шемхет, было бы очень больно.

И так нежно она это сказала, что он снова поднял руки и быстро, ловко коснулся ее головы, отцепил ее покрывало, которое с тихим шорохом пало к ее ногам. Он запустил пальцы в ее темные волосы, склонил голову к ее голове, намереваясь поцеловать, но Шемхет прошептала:

— Это насилие, ты совершишь насилие надо мною.

Аран замер. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, и Шемхет тряхнула головой.

Он выпустил ее.

— Когда ты говорила мне, что не знаешь меня, твои глаза сверкали от слез. Ты любишь меня? Скажи мне правду. Ты же не осмелишься солгать мне в этом? Особенно здесь, в храме богини любви?

— Какая разница, — печально сказала Шемхет, — люблю я тебя или нет. Это уже неважно. Это стало неважно, как только ты открыл врата моему дяде.

Аран уже даже не дернулся, дернулись только его глаза, тоскующие, печальные. Но Шемхет смотрела на него без ненависти, а так, словно решала очень трудную задачу.

И тихо сказала потом:

— Отпусти меня. Пожалуйста. Оставь меня.

Аран опустил руки, отошел, сел на кровать, а она села рядом с ним, искоса поглядывая на него, напрямую смотреть опасаясь.

Лицо у него было черное, очень суровое, таким его Шемхет не видела никогда. И ей хотелось — ей было страшно, но хотелось, хотелось! — чтобы он снова повернулся к ней, чтобы он снова обнял ее, чтобы он поцеловал ее.

А еще больше ей хотелось — о, как она презирала себя, но ей хотелось! — скользнуть речной рыбкой к нему на колени, обвиться вербою, прильнуть губами к его сухим губам.

Она знала, что ей надо или бежать от него, или рвануться к нему, но сделать хоть что-то, потому что руки ее начали трястись, а сердце забило, казалось, огромным колоколом не только в груди, но по всему телу.

Но бежать от него было нельзя — это оскорбило бы Иштар.

Но рвануться к нему было нельзя — это оскорбило бы мертвых и ее саму.

«Пусть сбудется то, что сбудется», — сказала она себе и закрыла глаза. И услышала, как он встал, резко, решившись на что-то. И также резко, почти грубо, он подхватил ее на руки, прижал к себе крепко-крепко.

Она открыла глаза и, вся превратившись в одно лишь трепещущее, жалкое сердце, не смогла позволить себе взглянуть на него.

А он сказал, голосом более чуждым, чем когда он притворялся кем-то другим, сказал низким, страшным голосом:

— Я нарушил волю богини любви, богини войны. Я обманул тебя и остальных. Я не боюсь заветов людей, и заветам богов не остановить меня.

Он сделал два шага и положил ее на глиняную кровать, склонился над ней и сказал:

— Только лишь твое слово, одно во всем свете, Шемхет, дочь Амель-Мардука, могло остановить меня — и остановило.

И, склонившись ниже, запечатлел поцелуй на ее лбу, а после встал и вышел, не задержавшись, не оглянувшись, не изменив дыхания.

А Шемхет еще долго лежала на кровати, и подушка под ней отсырела от тихих слез, долго катившихся из ее глаз.

Шемхет навсегда запомнила ту ночь, потому что утром мир закончился.