Ситрону потребовалось всего две поездки на «Тойоту», чтобы привезти все, что у него было. Когда он убирал последнюю из трех своих алюминиевых кастрюль, женский голос сказал из все еще открытой двери: «Вы можете починить работающий унитаз?»

Не оборачиваясь, Цитрон сказал: «Нет».

— А как насчет разбитого сердца?

— И не это, — сказал он и повернулся.

Его первым впечатлением было то, что хотя она и не очень стара, но и далеко не так молода, как выглядела, то есть ей было где-то девятнадцать, а может, и двадцать. Двадцать один максимум. Каким-то образом Цитрон знал, что ей минимум тридцать. Возможно, это была меланхолия, которая смотрела в ее большие глаза, почти цвета древесного дыма. У нее были небрежные, выгоревшие на солнце волосы пляжной жительницы, овальное лицо с довольно интересным носом и широким ртом над довольно маленьким подбородком, который, тем не менее, выглядел вызывающе — или, возможно, только упрямо. Она была непринужденно хорошенькой, а с небольшим искусным макияжем могла бы даже выглядеть уязвимой.

«Я в квартире Е, впереди», — сказала она. «Меня зовут Китс. Велвита Китс.

«Вельвита».

«Что-то вроде подсказки, не так ли? Я имею в виду, о моей семье. Вам интересно, какие люди назвали бы свою младшую дочь Велвитой.

«Я?»

"Конечно. Ответ: мои люди. Китсы. Флорида Китс. Или, если точнее: Майами Китсы. Моя семья занималась там очень большой торговлей наркотиками в шестидесятые и семидесятые годы».

— Но не более того, — сказал Цитрон.

«Они обналичили деньги и перешли в казначейские векселя. По крайней мере, так было примерно год назад. Возможно, они уже находятся в муниципальных облигациях. Вы когда-нибудь замечали, как быстро все движется в наши дни? За одно поколение Китсы прошли путь от нищих до свинобогатых и банкиров. Но когда я родился в пятьдесят втором году, меня назвали Велвита, потому что тогда они думали, что это звучит красиво и имеет приятный вкус».

«Им все еще нравится Велвита?»

"Имя?"

"Сыр."

«Им больше не нравится ни один из них. Мама теперь называет меня Ви, а они перешли на Бри. Мама кладет его на крекеры с кусочками миндаля и ставит на несколько секунд в микроволновую печь. Если вам интересно, что я здесь делаю, я занимаюсь денежными переводами. Ты новый супер?»

«На самом деле смотритель».

"Как тебя зовут?"

Цитрон рассказал ей.

"Это мило. Французский, не так ли?

"Французский."

«Ну, у меня есть работающий унитаз».

«Потряси».

"Рукоять?"

"Верно."

"Я это сделал."

«Попробуй снять верх. Там круглый шарик, который плавает. Согните стержень, удерживающий мяч. Согните его вниз. Иногда это срабатывает».

— Я тоже это сделал.

— У тебя есть радио?

"Конечно."

«Ну, поставь радио в ванную и включи его. Если сыграешь достаточно громко, туалета не услышишь».

Она прошла дальше в квартиру и с любопытством огляделась. — Не возражаете, если я задам вам личный вопрос?

"Нисколько." Он указал на кресло, но Велвита Китс выбрала вместо него одно из гнутых стульев из железа и пластика. Цитрон достал полгаллона красного «Галло» из одной из двух картонных коробок, которые он привез из «Тойоты», и налил вино в пару разных стаканов для сыра «крафт». Он вручил один из них Велвите Китс, а затем сел напротив нее за стол.

Она осмотрела свой стакан. «Я помню это. Использован сыр Пименто зайти в них. Китсы всегда пили из этих стаканов с желе. Когда мы были бедными. Ты бедный?»

— Чрезвычайно, — сказал Цитрон.

— Чем ты занимался, пока не обеднел? она сказала. «Это мой личный вопрос».

«Я писал и путешествовал».

«Вы имеете в виду, что были писателем-путешественником? Что происходит в Омахе? Красивый, нетронутый Белиз. Огненная Земля по двадцать в день. Вроде того?"

«Думаю, на самом деле я был скорее писателем-путешественником».

"Какая разница?"

«Ну, я бы поехал куда-нибудь, куда не так уж много людей, пожил бы там какое-то время, может, шесть месяцев, иногда дольше, а затем написал бы о том, на что это было похоже».

— Это то, что ты делаешь здесь — в Малибу?

Цитрон покачал головой. "Нет."

"Что случилось?"

«Кажется, у меня кончились места».

— Как давно вы знаете хозяйку?

«Крейги Грей? Недолго."

«Как долго это не долго?»

— Около пяти часов.

"Ты прав. Это недолго.

Велвита Китс допила вино, поставила бокал и закрыла лицо ладонями. «Я была замужем за кубинцем три года».

Цитрон ждал продолжения истории. Когда в течение почти пятнадцати секунд воцарилась тишина, он сказал: «Ну. Кубинец.

«Раньше его семья владела всем молоком на Кубе».

«До Кастро».

"Ага. Я не знаю, как кто-то мог владеть всем молоком на Кубе, но он всегда так говорил. Когда я вышла за него замуж, он занимался наркобизнесом. Именно поэтому я вышла за него замуж, так что Китсы и Манерасы могли объединить операции. Все получилось хорошо. Я думаю, что-то вроде того. Некоторое время. Ты когда-нибудь был женат?

"Нет."

"Почему нет?"

«Обычные причины».

«Назови два».

Цитрон на мгновение задумался. «Ну, один умер, а другой сказал нет, спасибо».

— Значит, ты не гей?

«Я так не думаю».

«Парень, который был здесь до тебя, был геем. Я имею в виду, он был геем-геем. Я чувствовал себя подавленным, а он приходил с тарелкой помадки и последними сплетнями, и в мгновение ока мне накладывали швы. Она внимательно осмотрела Цитрона. «Почему-то я не думаю, что ты из тех, кто может заглянуть к тебе с тарелкой помадки».

«Кто может сказать?» - сказал Цитрон.

Велвита Китс поднялась. — Что ж, спасибо за вино и совет по сантехнике.

"Пожалуйста."

Она подошла к все еще открытой двери, остановилась и повернулась. «Я хорошо готовлю», — сказала она.

Цитрон улыбнулся. — Я буду иметь это в виду.

«Да», сказала она. "Вы делаете это." Затем она повернулась и прошла через дверь.

После того как Велвита Китс ушла, Цитрон продолжал сидеть за столом со своим почти пустым стаканом. Затем он почувствовал, как оно шевельнулось, почти развернулось, первые слабые признаки болезни, которая убила около миллиарда кошек. Любопытство. Он начал задаваться вопросом, чем все это обернется и где он будет через год. Он не привык думать о будущем больше, чем на день или неделю — максимум месяц. Мысль о годе тревожила. Это казалось бесконечностью. На мгновение он подумал о том, чтобы переупаковать свои две картонные коробки и вернуться к комфорту. безнадежность людей Кадиллака. Вместо этого он встал, ополоснул два стакана, превратил диван в кровать, почистил зубы и сел между парой, казалось бы, достаточно чистых простыней. Примерно через пятнадцать минут шум прибоя усыпил его. Он мечтал об Африке.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 6

В течение последних четырнадцати лет домом Дрейпера Хэре было двухэтажное коммерческое здание из красного кирпича на Мейн-авеню на северной окраине Венеции, почти в Оушен-парке, районе, который помогает понять разницу между Венецией и Санта-Моникой.

В 1968 году это был дешевый район, шумное, уединенное место с туманными перспективами и низкими ценами на недвижимость, поэтому Хэре переехал туда: это было все, что он мог себе позволить. Он заплатил за старое здание 27 500 долларов с десятипроцентной наценкой. Менее чем через тринадцать лет иранец предложил ему за это 425 000 долларов наличными, тем самым убедив Хаере, что собственность, в конце концов, действительно была кражей.

В семидесятые годы спекулянты открыли Венецию. Далее последовала обычная картина. Ушли старые евреи-пенсионеры, стареющие битники, студенты, художники, радикалы, наркоманы, сумасшедшие, чистильщики бассейнов, профессиональные шиномонтажники, и пришли модные молодые люди с деньгами, которых Хэре часто подозревал в существовании исключительно за счет денег. сыр и шабли.

Здание Хээре имело сорок футов в ширину и сто футов в длину и тянулось от тротуара до переулка. Когда он купил нижний этаж, он был пуст, последним арендатором был обанкротившийся магазин красок. Верхний этаж был разделен на небольшие офисы, занимавшиеся в то время. поручителем, автоответчиком, агентством по сбору платежей, парой спекулянтов и бухгалтером-фрилансером, и все это на ежемесячной основе. Когда Хэре намекнул, что ему, возможно, придется поднять арендную плату на десять долларов в месяц, они тут же съехали.

После ухода последнего арендатора Хэре снесла все перегородки. Это дало ему огромную комнату сорок на сто, четыре тысячи квадратных футов. Поскольку большую часть своей жизни он провел в меблированных комнатах, в том числе в некоторых чрезвычайно дорогих отелях, он решил, возможно, по ошибке, создать самую огромную комнату из всех. Единственным замкнутым пространством будет довольно приятная ванна.

Хэре начал с задней части переулка и установил изысканную кухню. Кухня накренилась в обеденную зону, которая перескочила или упала в зону гостиной-работы, которая более или менее перекочевала в спальную зону. Он также построил множество книжных шкафов, шкафов и чуланов. Или их построили. На то, чтобы все сделать правильно, ушло четыре года, потому что у Хэре постоянно заканчивались деньги. Когда наконец все было сделано, он нашел это великолепным. Почти все остальные считали это чудовищным.

Хэре жил над магазином. Внизу, в бывшем магазине красок, находились арендованные компьютеры IBM, на которых хранились имена, и сложное оборудование, печатавшее письма «Боже, это ужасно», которые отправлялись именам с просьбой о деньгах, чтобы спасти Республику от разорения. Хэре нанял штат из двадцати трех специалистов по прямой почтовой рассылке и компьютерам, которым он переплатил и которые были фанатично преданы. Через десять лет после того, как он основал компанию Haere, его сотрудники подарили ему его портрет маслом, на котором он был одет в свою обычную синюю полоску, состоящую из трех частей, и стоял, официально положив одну руку на древний мимеограф. Маленькая латунная табличка на дубовой раме портрета гласила: «Наш Основатель» . Хээре повесил портрет в маленькой приемной компании.

Хээре стал холостяком не только по собственному выбору, но и по несчастью. Уже почти десять лет он был влюблен в замужнюю женщину. Это было безнадежное дело, которое, по его мнению, было обречено стать еще более безнадежным. Конечно, на этом пути были и другие, по крайней мере семь женщин, к которым он относился довольно серьезно. Возможно, восемь. Один умер. Четверо поженились. Двое сбежали: один в Рим, другой в Коста-Рику, а один просто исчез — внезапно, загадочно, совершенно. Поздно вечером Хээре часто беспокоился о ней.

Наконец, Хэре сделал то, что, как говорят, делают все холостяки: у него появился кот. В местном приюте для животных оно стоило 10 долларов и поселилось у него примерно в то же время, когда в последнем жесте тщеславия ему наклеили на зубы каппы. В 1975 году это стоило 2355 долларов, и какое-то время Хэре проводил немало времени, восхищаясь ими в зеркале.

Котом оказался чрезвычайно болтливый кастрированный полусиамский кот, которого Хэре назвал Хуберт. Когда Хэре путешествовал, он поселился у Юберта в отеле для кошек «Мюзетт» в Санта-Монике, где Юберту, похоже, понравилось, возможно, потому, что он мог бесконечно разговаривать с плененной аудиторией.

В тот вечер, когда Хэре прилетел из Денвера, он взял такси из аэропорта до кошачьего отеля, выкупил Хьюберта и дал водителю чаевые в десять долларов, чтобы тот вытащил кошачью переноску вверх по лестнице, чего Хэре не хотел делать. с забинтованными руками. Освободив Юбера, Хаэре надел пижаму, халат и тапочки. В следующем году, подумал он, будет ночной колпак с кисточками.

Автоматический льдогенератор и дозатор холодной воды его чудесного холодильника позволяли ему без особых затруднений смешивать виски с водой. Он только что сделал второй длинный глоток, когда внизу прозвенел звонок. Хэре подошел к домофону, нажал кнопку и спросил: «Кто это?»

— Это ФБР, мистер Хэре, — сказал мужской голос, тонкий из-за маленького динамика. «Мы хотели бы поговорить с вами».

«Кто мы?»

«Я специальный агент Ярн. Со мной специальный агент Тайге. «Как пишется Тайге?» Голос произнес это за него.

— О чем вы со специальным агентом Тайге хотите поговорить со мной в одиннадцать часов вечера?

«Мы бы предпочли не обсуждать это здесь, на улице».

«Кто отвечает за ваш офис в Сан-Франциско?»

Имя было предложено незамедлительно. Для Хэре это ничего не значило, но, не колеблясь, он нажал кнопку, из-за которой прозвучал зуммер, и отпер входную дверь на первом этаже. Мгновение спустя он услышал шаги на лестнице без ковра, ведущей в его квартиру.

Агенты ФБР не были для Хэре новинкой с начала пятидесятых, когда они начали приходить сюда, чтобы расследовать дела старых друзей его отца. В шестидесятых они пришли, желая узнать, действительно ли некоторые из старших друзей Дрейпера Хэра пригодны для службы в высших эшелонах администраций Кеннеди и Джонсона. К началу семидесятых агенты вернулись, желая узнать о склонности к бросанию бомб некоторых детей тех старших друзей.

Но еще в пятидесятые годы агенты ФБР казались Хэре суровыми старейшинами закона, трезвыми, мрачными и неприступными. Конечно, с годами они помолодели. Двое, появившиеся в ту ночь на пороге дома Хээре, были простыми ребятами, не старше тридцати двух лет. Один был блондином, другой брюнетом.

"Мистер. Хээре? - сказал блондин.

Хээре кивнул, и они вытащили свои складные футляры для документов и предложили их для проверки. Хэре потянулся к обеим забинтованным рукам и не спеша рассматривал их.

«Однажды я знал человека в Вашингтоне», — сказал Хэре, все еще проверяя полномочия. «Еще в конце шестидесятых. Психолог. Его наняло ФБР для обучения агентов чувствительности. Казалось, что когда некоторые из вас, ребята, придут домой, вместо того, чтобы поцеловать жену, вы вытащите ей свое удостоверение и скажете: «Карсон, ФБР».