Когда Дилл вышел из терминала международного аэропорта Гэтти вскоре после 16:00, температура упала до 101 градуса, а из Монтаны и Дакоты дул сильный горячий ветер. Дилл не мог вспомнить, когда ветер не дул почти постоянно, то ли из Мексики, то ли с Великих равнин, обжигающий летом, ледяной зимой и всегда действующий на нервы. Теперь он дул горячий и сухой, наполненный красной пылью и песком. Внезапные порывы ветра со скоростью до тридцати пяти миль в час перехватили дыхание Дилла и разорвали его пальто, когда он наклонился к ним и побрел к такси.

Родной город Дилла, как и большинство американских городов, был расположен на сетке. Улицы, идущие на восток и запад, были пронумерованы. Те, кто бежал на север и юг, были названы, многие в честь пионеров-спекулянтов недвижимостью, а остальные в честь штатов, генералов Гражданской войны (как Союза, так и Конфедерации), одного-двух губернаторов и горстки мэров, чьи администрации считались разумными. свободен от взяточничества.

Но по мере роста города воображение пошатнулось, и новые улицы с севера на юг стали называться в честь деревьев (сосна, клен, дуб, береза и так далее). Когда деревья, наконец, иссякли (по какой-то причине закончились эвкалиптом), в ход пошли имена президентов. Они истекли на Никсон-авеню в далеком-далеком 231 квартале к западу от главной улицы города, которая, что неудивительно, называлась Мейн-стрит. Главной пересекающейся магистралью Мэйна неизбежно был Бродвей.

Когда такси приблизилось к центру города, Дилл обнаружил, что большинство достопримечательностей его юности исчезло. Три кинотеатра в центре города исчезли: «Критерий», «Императрица» и «Роял». Бильярдного зала Эберхардта тоже не было. Расположенное всего двумя дверями ниже и этажом выше от «Критериона», это место было на удивление зловещим, по крайней мере, для тринадцатилетнего Бенджамина Дилла, когда однажды воскресным днем его впервые заманил туда злой Джек Сакетт, пятнадцатилетний мальчик. годовалый знакомый, который впоследствии стал одним из ведущих бильярдных игроков на Западном побережье.

Строительный бум после Второй мировой войны достиг центра города только в середине 1970-х годов, то есть примерно на тридцать лет позже. До этого центр города оставался почти таким же, каким он был, когда его застала врасплох крах 29-го года: два тридцатитрехэтажных небоскреба были почти готовы, а еще один - на полпути.

Два тридцатитрехэтажных небоскреба были построены через дорогу друг от друга: один банком, другой спекулянтом, который позже был уничтожен в результате крушения. Шла гонка за завершением проекта — глупый рекламный ход, по мнению критиков, — и банк победил. На следующий день после того, как разрушенное здание спекулянта было достроено синдикатом нефтяников, купивших его за бесценок (некоторые говорили, что меньше), спекулянт поднялся на лифте на вершину своей разбитой мечты и спрыгнул. Третий небоскреб, тот, который был построен только наполовину, когда произошла катастрофа, так и не был достроен, и в середине пятидесятых его наконец снесли.

К 1970 году центр города все еще выглядел так же, как в 1940 году, за исключением того, что там было уже не так много людей. Крупные универмаги уже давно разбежались по отдаленным торговым центрам вместе со своими покупателями. За ними последовали и другие фирмы; начался упадок городов; уровень преступности резко вырос; и никто не пришел в центр города. Паникующие отцы города наняли дорогую консалтинговую фирму в Хьюстоне, которая разработала план реконструкции, а затем выпросила огромный федеральный грант у Министерства жилищного строительства и городского развития в Вашингтоне. План реконструкции предусматривал выравнивание большей части центра города и возведение на его месте одного из городов завтрашнего дня. Они снесли почти все, а потом, как это обычно бывает, кончились деньги, и центр города стал выглядеть как центр Кельна после войны. Но снос по-настоящему начался только в середине 1974 года, когда Бенджамина Дилла уже не было.

Дилл с удивлением обнаружил, что на самом деле он не возражает против произошедших изменений – даже против блестящих новых зданий, которые начали появляться на месте стертых ориентиров его юности и детства. «Ты должен быть достаточно взрослым, чтобы не доверять переменам», — сказал он себе. Перемены знаменуют собой течение времени, и только молодые люди, у которых очень мало прошлого, охотно и без споров принимают новое — только очень молодые и те, кто может извлечь из этого выгоду. И поскольку у вас нет абсолютно никакой возможности заработать на этом деньги, возможно, вы все-таки не так уж стары.

Таксист, угрюмый чернокожий мужчина лет сорока с небольшим, свернул направо на улицу Нашего Джека, разделяющую два старых небоскреба. Первоначально Наша Джек-стрит называлась Уордер-стрит во время второго срока Джека Т. Уордера, единственного губернатора, которого дважды привлекли к ответственности: в первый раз за взяточничество, которое он победил, щедро подкупив трех сенаторов штата, и во второй раз за сами взятки. Он ушел в отставку в 1927 году, но не раньше, чем помиловал себя. Опальный губернатор завершил свою последнюю пресс-конференцию лукавой ухмылкой и давно запомнившейся и часто цитируемой шуткой: «Какого черта, ребята, я не украл и половины того, что мог бы».

Навсегда после этого он был Нашим Джеком, о котором с любовью и сожалением вспоминали старожилы, которые до сих пор любили цитировать его шутку, ухмыляться и качать головами. В конце концов они изменили название улицы на United Nations Plaza, но все по-прежнему называли ее улицей Наш Джек, хотя мало кто теперь знал почему, а остальные редко удосужились спросить.

Отель Хокинс располагался на углу Бродвея и улицы Оур-Джек, в самом сердце центра города. Это было мрачное серое восемнадцатиэтажное здание шестидесятилетней давности, столь же строго готическое по дизайну, как и Чикагский университет. Какое-то время «Хокинсы» были практически единственным отелем в городе (по крайней мере, в центре города), остальные были разрушены динамитом и разрушительным шаром. Но затем появился новый «Хилтон», за ним быстро последовал «Шератон» и, как всегда, огромный «Холидей Инн».

Стоимость проезда на такси из аэропорта в семнадцать миль составляла доллар за милю. Дилл вручил угрюмому водителю двадцатку и велел оставить сдачу себе. Водитель сказал, что, ей-богу, на это надеется, и умчался. Дилл взял свою сумку и вошел в отель.

Он обнаружил, что ситуация не сильно изменилась. Не совсем. Он сохранил высокие сводчатые потолки, которые придавали ему тихую атмосферу редко посещаемого захолустного собора. В вестибюле по-прежнему можно было сидеть, смотреть и дремать в красноватых кожаных креслах и пухлых диванах. Еще были низкие столики с удобными пепельницами и множеством толстых сплошных ламп, позволяющих легко читать бесплатные газеты, все еще висевшие на стойках: местную «Трибьюн»; News -Post, издававшаяся в конкурирующем городе на севере штата, который гордился своим восточным воздухом; Журнал " Уолл Стрит; Христианский научный монитор; и выпуск «Нью-Йорк Таймс», содержание которого передавалось через спутник, печаталось на месте и доставлялось по почте в тот же день, иногда до полудня, если у вас был подходящий почтальон.

В большом вестибюле Хокинсов было далеко не многолюдно: полдюжины мужчин средних лет, похожих на торговцев наркотиками; несколько пар; молодая женщина, которая была более чем хорошенькая; и пожилая женщина лет шестидесяти, которая по какой-то причине смотрела на Дилла поверх своего Уолл-стрит. Журнал . Ему показалось, что она выглядит как постоянная гостья отеля. Температура в вестибюле была 70 градусов, и Дилл почувствовал, как его пропитанная потом рубашка начала остывать и сохнуть, когда он двинулся к стойке регистрации.

Молодой служащий на стойке регистрации нашел бронь Дилла и спросил, как долго он может остаться. Дилл сказал, что неделю, а может и дольше. Клерк сказал, что все в порядке, вручил Диллу ключ от номера, извинился за отсутствие дежурного посыльного (он заболел), но добавил, что, если Диллу понадобится помощь с багажом, они каким-то образом попросят кого-нибудь его принести. позже. Дилл сказал, что ему не нужна никакая помощь, поблагодарил клерка, взял свою сумку, развернулся и чуть не столкнулся с более чем симпатичной молодой женщиной, которую он заметил ранее.

«Вы Пик Дилл», сказала она.

Дилл покачал головой и слегка улыбнулся. — Не со школы.

«В начальной школе тебя называли Пикл Дилл. Это было у Хораса Манна на Двадцать второй и Монро. Но все это закончилось однажды днём в четвёртом классе, когда ты избил троих своих кого?-мучителей?

«Мой звездный час», — сказал Дилл.

— После этого тебя называли Пиком, а не Пиклом, пока ты учился в старшей школе, но перестали, когда ты поступил в университет, хотя твоя сестра всегда называла тебя так. Выбирать." Молодая женщина протянула руку. — Я Анна Мод Синдж — как в огне — и я… была, черт возьми, подругой Фелисити. Я также ее адвокат и подумала, что вам может пригодиться присутствие семейного консультанта, когда вы приедете сюда, на случай, если вы захотите что-то сделать.

Дилл пожал руку Анне Мод Синдж. Это было круто и сильно. — Я не знал, что у Фелисити есть адвокат.

"Ага. Мне."

— Ну, я хочу кое-что — выпить.

Синге кивнул влево. «Слякотная яма?»

"Отлично."

Первоначальное название Slush Pit было Select Bar, но нефтяники еще в начале тридцатых годов начали называть его Slush Pit из-за темноты, и это название прижилось до тех пор, пока, наконец, в 1946 году отель не официально узаконил его, установив сдержанную латунную табличку. бляшка. Это было маленькое заведение, очень темное и очень прохладное, с U-образным баром, низкими тяжелыми столами и подходящими по размеру стульями, более или менее удобными. В баре пили только двое мужчин и еще пара за одним из столиков. Дилл и Анна Мод Синдж сели за столик возле двери. Когда подошла официантка, Синдж заказал водку со льдом, и Дилл сказал, что будет то же самое.

«Мне очень жаль Фелисити», — почти официально сказала женщина Синге.

Дилл кивнул. "Спасибо."

Больше они ничего не сказали, пока официантка не вернулась с напитками. Дилл заметил, что у Синдж были небольшие проблемы с буквой «Р», настолько незначительные, что он даже не заметил этого, пока ее «извини» не прозвучало почти как «неприятно», но менее выражено. Затем он увидел на ее верхней губе едва заметный белый шрам, оставленный искусным хирургом, исправлявшим заячью губу. Ее Р была единственной буквой, которая, казалось, доставляла ей какие-то проблемы. В остальном ее дикция была идеальной, без особого намека на региональный акцент. Дилл задавался вопросом, ходила ли она на логопеда.

В остальном она, в прямой темной юбке и полосатой рубашке с белым воротником и манжетами, казалась хорошо загорелой, хорошо сложенной и даже спортивной. Он пытался решить, занимается ли она бегом, плаванием или теннисом. Он был совершенно уверен, что это не гольф.

Он также заметил, что у нее были очень темно-синие глаза, настолько темные, насколько это возможно, чтобы голубые глаза не становились фиолетовыми, и она немного прищуривалась, когда смотрела на предметы вдаль. Ее волосы были темно-серого цвета с бежавшими по ним светлыми прядями. Она носила его в том стиле, который, по мнению Дилла, назывался «боб-паж», стиль, который, как он понял, был у кого-то (кто? Бетти Мэй Маркер?), который возвращался или уже вернулся, а теперь снова уходит.

Лицо Анны Мод Синдж было овальной формы, а брови были немного темнее волос. Ее нос был слегка задран, что придавало ей вид либо застенчивой, либо слегка заносчивой, либо и того, и другого. Дилл думал, что они часто ходят вместе. Рот у нее был полный и достаточно широкий, и когда она улыбнулась, он заметил, что за ее зубами заботился хороший дантист. У нее была длинная тонкая шея, довольно красивая, и Дилл задумался, танцевала ли она когда-нибудь. Это была шея танцора.

После того, как принесли напитки, он подождал, пока она сделает глоток, а затем спросил: «Вы давно знали Фелисити?»

«Я немного знал ее еще в университете, но когда она закончила учебу, я поступил на юридический факультет, а затем, когда вернулся сюда и открыл свою практику, она была одним из моих первых клиентов. Я составил ее завещание. Я не думаю, что ей тогда было больше двадцати пяти или шести лет, но ее только что перевели в отдел убийств и… ну, она просто подумала, что ей лучше иметь завещание. Затем примерно — ох, я бы сказал, шестнадцать или семнадцать месяцев назад — она купила свой дуплекс, и я помог ей в этом, но тем временем мы стали хорошими друзьями. Еще она прислала мне нескольких клиентов — в основном полицейских, нуждающихся в разводе, — и много говорила о тебе. Вот откуда я узнал, что в начальной школе тебя называли Пиклом и все такое.

«Она когда-нибудь рассказывала о своей работе?» - сказал Дилл.

"Иногда."

«Работала ли она над чем-то, что могло побудить кого-то заложить бомбу в ее машину?»

Синге покачала головой: нет. — Не то чтобы она когда-либо мне рассказывала об этом. Она сделала паузу, сделала еще глоток и сказала: «Я думаю, тебе следует кое-что знать».

"Что?"

«Она работала на человека по имени Стракер».

— Шеф детективов, — сказал Дилл. — Он позвонил мне сегодня утром.

— Ну, он очень расстроен из-за Фелисити. Через два часа после ее смерти он позвонил мне, и первое, что он хотел знать, еще до того, как сказал мне, что она ушла, было то, являюсь ли я распорядителем ее имущества, только он не сказал душеприказчик, он сказал душеприказчик.

Дилл кивнул, признавая прекрасную точку зрения либерационистов.

— Я сказал ему, что да, сэр, так и есть, а потом он сказал мне, что она умерла, и прежде чем я успел спросить, как и почему, или даже сказать «о боже-нет», он попросил меня встретиться с ним в банке Фелисити. »