Восьмой гном
Росс Томас
1
Во время войны Майнор Джексон служил в Управлении стратегических служб, в основном в Европе, хотя примерно за четыре месяца до окончания боевых действий его переправили самолетом в Бирму. Ему не очень нравилась Бирма, ее джунгли и то, что ему приходилось в них делать, но теперь, когда война, как и УСС, была окончена, Джексон почти решил вернуться в Европу, потому что подозревал, что что так или иначе он сможет там заработать немного денег. Возможно, многое из этого.
Вернется ли Джексон в Европу ранней осенью 1946 года, во многом зависело от того, что удалось организовать карлику. Джексон теперь ждал его в коктейль-баре «Зеленые Мезонины» на улице Ла-Сьенега, недалеко от бульвара Санта-Моника; и, как обычно, гном опоздал.
Джексон, в тридцать два года — на самом деле почти в тридцать три — научился ждать во время войны, которая, как он был слегка удивлен, узнав, почти на 90 процентов состояла из ожидания. И хотя гном опоздал почти на сорок пять минут, Джексон терпеливо сидел, не ерзая, не совсем ссутулившись в глубоком кресле у низкого стола. Он потягивал пиво медленно, чтобы оно продлилось, но оно все еще не вытекло наполовину. Ради развлечения за соседним столиком шел ожесточенный спор.
Спор продолжался яростным шепотом почти все время, пока Джексон ждал. Это было между молодой парой, и поначалу речь шла о деньгах (вернее, их отсутствии) и небрежном обращении женщины с тем немногим, что у них было. Но теперь она предприняла жестокую, разрушительно интимную контратаку, выбрав своим оружием сексуальную неадекватность мужчины.
Поскольку Джексон обычно был любопытным человеком, на самом деле даже немного более любопытным, чем большинство других, он слегка поерзал на стуле — это случайное движение, которое, как он надеялся, позволит быстро и незаметно взглянуть на жертву.
Юноша сидел, опустив голову, закусив губы, и слушал свое проклятие, которое, должно быть, было еще более ужасным из-за ласкающего шепота, произнесшего его. Он также был довольно бледен, хотя, когда приступ женщины только начался, он мог покраснеть до розового или даже алого цвета. «Он похож на краснеющего», — подумал Джексон.
Женщина, казалось, была примерно того же возраста, что и мужчина, и хотя она была далеко не красивой, она была более чем хорошенькой. Однако Джексон не ожидал, что она окажется настолько наблюдательной. Она почти сразу почувствовала его пристальный взгляд и прервала шепотное осуждение, пристально взглянув на него и спросив: «На что ты смотришь, пап?»
Джексон пожал плечами. «Я просто хотел посмотреть, где у него течет кровь».
Если бы не «Поп», он, возможно, улыбнулся бы или ухмыльнулся, когда сказал это. Волосы Джексона были седыми, почти белыми, и хотя он думал об этом достаточно часто, какая-то обратная гордость или тщеславие не позволяли ему их покрасить. Иногда, когда его спрашивали, обычно женщины, он утверждал, что так случилось за ночь во время войны, когда он выполнял какое-то романтически-загадочное задание УСС. На самом деле оно начало седеть, когда ему было двадцать три.
После щелчка Джексона молодой человек резко поднялся. При этом он случайно опрокинул пиво, которое залило стол и даже вылилось на его сэндвич. Румянец вернулся на щеки молодого человека. Его губы начали работать, пока он стоял там. Сначала они немного дрожали, но наконец он выговорился.
«Ты очень плохая гнилая сука, не так ли, Диана».
Поскольку это определенно не был вопрос, молодой человек не стал ждать ответа. Вместо этого он повернулся и поспешил вокруг столов к трем устланным коврами ступеням, ведущим в фойе коктейль-бара.
Женщина пару мгновений смотрела ему вслед, ее губы шевелились, как будто она все еще молча репетировала какие-то невысказанные строки. Затем она посмотрела на стол с двумя несъеденными сэндвичами и пролитым пивом. Казалось, она внимательно изучала этот беспорядок, как будто когда-нибудь ей захотелось нарисовать его по памяти. Наконец, она посмотрела на Джексона. Он увидел, что ее ярость ушла, возможно, ушла в какое-то секретное укрытие для возможного повторного использования. У нее также появилось новое выражение лица, слегка озадаченное и нечестное.
«Кто будет платить за все это дерьмо?» она сказала.
Джексон покачал головой. «Интересно».
Она быстро поднялась и почти бросилась вокруг столов к трем ступенькам.
«Эй, Джонни!» она позвала. «Подожди!»
Но Джонни уже давно не было. Она торопливо спустилась по трем ступенькам, ища Джонни, а не туда, куда шла. На последнем шаге она сбила с ног гнома Николае Плоскару.
Гному идти было недалеко, но он все равно сильно рухнул и приземлился на задницу. Женщина взглянула на него; сказал: «Ой, дерьмо», в качестве извинения; и поспешил за дверь вслед за исчезнувшим Джонни.
Никто не предложил помочь гному подняться. Он, кажется, этого не ожидал. Он медленно, с большим достоинством поднялся и задумчиво отряхнул руки. После этого он с легким отвращением покачал своей большой головой и снова начал подниматься по трем ступенькам, взбираясь по ним по одной из-за своих коротких, слегка искривленных ног.
Плоскару прошёл через столы к тому месту, где сидел Джексон. — Я опаздываю, — сказал гном и поднялся и вернулся на один из глубоких стульев, одновременно подпрыгивая и извиваясь, что казалось уже отработанным.
«Я к этому привык», сказал Джексон.
— Я не вожу машину, — сказал гном, словно раскрывая какую-то давно сокрытую тайну. «Если вы не ездите на машине по этому городу, вам придется рассчитывать на опоздание. Когда я был в Нью-Йорке, я ездил на метро и почти никогда не опаздывал. Интересно, почему здесь нет метро?
У карлика был заметный румынский акцент, вероятно, потому, что он выучил английский довольно поздно, намного позже французского, на котором он говорил практически без иностранного акцента и на своем почти столь же безупречном немецком. В начале войны, в 1940 и 1941 годах, Плоскару работал на британскую разведку в Бухаресте — или, скорее, на двух английских шпионов, которые выдавали себя за корреспондентов нескольких лондонских ежедневных газет. Один из шпионов, как однажды сказал Плоскару Джексону, был весьма компетентным, но другой, постоянно беспокоившийся о своей пьесе, которая в то время шла в Лондоне, оказался практически провальным.
Когда весной 1942 года немцы наконец вошли в Румынию, карлик сбежал в Турцию. Оттуда ему удалось попасть в Грецию и каким-то образом из Греции в Каир, где он иногда утверждал, что провел остаток войны. Хотя Плоскару никогда в этом не признавался, Джексон подозревал, что гном каким-то образом тайно переправился в Соединенные Штаты, возможно, армейской авиацией. Во всяком случае, гном всегда тепло отзывался об Воздушном Корпусе, несмотря на то, что он сделал с Плоешти.
— Хочешь выпить? — сказал Джексон.
«Ты видел, как она сбила меня с ног? Она даже не остановилась».
— За обед она тоже не заплатила.
Гном мрачно кивнул, словно ожидал чего-то подобного. Большая голова, на которую он кивнул, была почти красива, если не считать немного слишком большого подбородка. «Мартини», — наконец ответил он на стареющий вопрос Джексона. «Думаю, я выпью мартини».
«Все еще варвар».
— Да, — сказал гном. "Довольно."
Джексон подал знак официанту, который подошел и уперся руками в бедра, с мрачным выражением лица рассматривая обед, который молодая пара не ела и за который не заплатила. Официант был молодой, болтливый и немного женоподобный. Он многозначительно посмотрел на Джексона.
«Ну, я , конечно, мог сказать, когда они пришли, а вы?» он сказал.
«Нет, — сказал Джексон, — я не мог».
«Ну, я , конечно, мог бы. Разве ты не заметил, как близко посажены ее глаза? Это верный признак бездельника – ну, почти, во всяком случае. Хочешь еще пива?
«И мартини для моего друга».
«Очень сухое?» — сказал официант Плоскару.
— Очень сухо, — сказал гном.
После того, как напитки были поданы, Джексон подождал, пока Плоскару сделал первый глоток мартини, вздрогнул и закурил одну из любимых сигарет «Олд Голд».
"Хорошо?" — сказал Джексон.
Прежде чем ответить, Плоскару сделал еще один глоток, побольше. На этот раз дрожи не было. Вместо этого он вздохнул и, не глядя на Джексона, сказал: — Звонок поступил сегодня утром в одиннадцать. Чуть позже одиннадцати.
"Откуда?"
«Тихуана».
— Они оба подошли?
«Дочь сделала. Старик остался в Энсенаде. Знаешь, он не говорит по-английски. Дочь, в некотором смысле, так и делает. Они хотели бы встречи.
— Вы говорили о деньгах?
Затем гном посмотрел на Джексона. У него были зеленые глаза, которые казались умными, а может быть, это был просто их блеск.
«Мы говорили о деньгах, — сказала Плоскару, — и она, кажется, подумала, что наша цена слишком высока; но ведь она еврейка». Карлик пожал плечами, выразив свое легкое презрение к любому еврею, который был бы настолько глуп, чтобы поверить, что она может переторговать чистокровного сына Румынии.
«Итак, мы договорились», — продолжил Плоскару. — На английском, конечно, хотя немецкий был бы предпочтительнее, но война еще не так давно закончилась. Очень сложно вести переговоры по телефону, особенно с человеком, который говорит на незнакомом языке и говорит на нем плохо. Упускаешь… э-э… нюансы.
— Так что же ты придумал? — сказал Джексон.
«Тысяча тебе; пятьсот мне.
«Это слишком тонко, не так ли?»
Плоскару несогласно поджал губы. «Дорогой мой, чтобы заключить любую сделку, требующую двух отдельных платежей, ты должен до последнего вздоха сопротивляться всем попыткам уменьшить первоначальный платеж. Но затем, когда ваши аргументы исчерпаны, вам следует неохотно уступить и поторопиться со второй выплатой. Эту сумму вы можете раздуть, если будете умны и настойчивы, потому что ваш коллега по переговорам знает, что если вы не справитесь со своей задачей, ему никогда не придется платить». Карлик сделал еще один глоток мартини, облизнул губы и сказал: «Мне действительно следовало стать дипломатом».
"Сколько?" — сказал Джексон. «Второй платеж?»
«Десять тысяч тебе и пять мне. Оплата в Швейцарии.
— Если мы его найдём.
"Да. Конечно."
Джексон обдумал это. Это было больше, чем он ожидал, почти на две тысячи долларов больше. Карлик справился хорошо, намного лучше, чем мог бы сделать сам Джексон. Он решил сделать гному небольшой комплимент — на самом деле крошечный, потому что что-то большее вскружило бы Плоскару голову и сделало бы его невыносимым до конца дня.
«Неплохо», — сказал Джексон.
«На самом деле довольно блестяще». Всякий раз, когда карлик делал себе комплимент, его британский подтекст усиливался, возможно, потому, что два шпиона, на которых он работал в Бухаресте, редко говорили ему приличное слово, и теперь ему нравилось, чтобы его похвала, даже та, что исходила из его собственных уст, была обернута в британский акцент.
«Однако мне все равно придется продать свою машину», — сказал Джексон.
«Как жаль», — сказал Плоскару, не потрудившись скрыть сарказм.
«Встреча», — сказал Джексон. «Когда они этого хотят?»
«Послезавтра в их отеле в Энсенаде. Они настояли на паре кодовых фраз для идентификации — ужасно глупая чушь; но я дам тебе все это завтра.
— Что ты хочешь сделать сегодня днем?
«Давайте поедем на пляж, выпьем пива и посмотрим на женщин».
— Хорошо, — сказал Джексон.
OceanofPDF.com
2
В середине 1945 года капитана Майнора Джексона отправили обратно в Штаты на борту госпитального корабля из-за острого случая инфекционного гепатита, которым он заразился в джунглях Бирмы, где он вместе с парой зачисленных тяжелобольных и дюжиной или около того еще более жесткие представители племени качин преследовали японцев в их тылу. Небольшое подразделение Джексона входило в состав свободно действующего подразделения УСС под названием «Отряд 101». Причина, по которой его назвали «Отряд 101», заключалась в том, что УСС считало, что это название будет звучать так, как будто поблизости могло быть несколько других подобных отрядов, хотя, конечно, не было.
Джексон провел день и ночь капитуляции Японии на борту госпитального корабля в гавани Сиэтла, наблюдая за фейерверками и слушая звуки празднования. На следующий день в больнице Форт-Льюиса представители Красного Креста сказали ему, что он может бесплатно позвонить домой по междугороднему телефону.
Это представляло собой небольшую проблему, поскольку родители Джексона были в разводе уже почти двадцать лет, и он совершенно не был уверен, где они могут быть. Однако он был совершенно уверен, что его матери не будет в Палм-Бич — во всяком случае, в августе.
В конце концов он позвонил в юридическую фирму своего отца в Нью-Йорке, но секретарша, которая, возможно, была новичком в своей работе, сообщила ему, что мистер Джексон находится на важной конференции и не отвечает ни на какие звонки.
Позже Джексон написал отцу открытку. Прошло две недели, прежде чем пришло письмо от его отца, в котором он поздравлял Джексона с тем, что он пережил войну (что, похоже, удивило его отца, хотя и не неприятно) и призывал его уйти из армии и заняться чем-то «продуктивным и разумным». » Разумное было подчеркнуто. Несколько дней спустя он получил телеграмму от своей матери из Ньюпорта, штат Род-Айленд, в которой она приветствовала его дома и надеялась, что они смогут встретиться в ближайшее время, потому что у нее было «уйма» вещей, чтобы рассказать ему. Джексон перевел кучу слов как «новый муж» (ее четвертый) и не удосужился ответить.
Вместо этого, когда армия спросила, где находится его родной город, чтобы его можно было перевести в ближайшую больницу для лечения желтухи, Джексон солгал и сказал, что это Сан-Франциско. Когда он прибыл туда в армейский генерал-лейтенант Леттерман, Джексон весил сто двенадцать фунтов, что, по мнению врачей, было немного легче для его роста шесть футов два дюйма. Им потребовалось более шести месяцев, чтобы откормить его и вернуть индекс желтухи в норму, но когда они это сделали, 19 февраля 1946 года Джексона выписали из армии и госпиталя, а также из УСС, что , так или иначе, прекратил свою деятельность 20 сентября 1945 года.