Под утро Джейми обмочился в кровать. Для меня это было вполне ожидаемо, но мама, спавшая с другой стороны от Джейми, пришла в ярость. Она отшлёпала его со всей силы по заднице и наказала больше так не делать.

– А не то будешь спать на полу, – закончила она.

Джейми горько всхлипывал. Он тоже отвык от побоев.

– Ну не плачь, хватит, – прошептала я и обняла его. – Не надо. От слёз только хуже будет. – Маме я сказала: – Одеяло я сейчас пойду постираю, – и повернулась к углу, где вчера оставила костыли и ботинки.

Там не было ни тех, ни других.

Мама внимательно проследила за моим лицом и расхохоталась:

– Что, потеряла чего?

– Почему ты не дала мне костыли раньше? – спросила я.

Мама фыркнула.

– Я ж тебе уже сказала, – выдавила она, – некуда тебе ходить. Не хочу я, чтоб тебя люди видели.

– Но ведь ногу можно было исправить! Когда я только родилась…

– Да ты что, тоже во всю эту брехню веришь? Слыхала я такое, мне тогда врачихи всякой разной лапши на уши понавешали. Лишь бы побольше денюшек из меня вытянуть, дитё моё забрать и денюшки сосать, месяцами в своей больничке держать, за мои-то кровные, а мне никто не указ, что да как с дитём за мои же деньги делать. Всё равно ничего б не вышло. А нога, когда ты родилась, раз в десять лучше выглядела, это потом уже такая уродская стала…

Я попыталась переварить услышанное. Но Джейми волновался о другом:

– А если бомбёжка? – спросил он. – Куда мы тогда денемся? Дома у нас было убежище… – Он осёкся, глаза расширились от испуга. И я понимала почему. Сказать про жильё у Сьюзан «дома» было большой ошибкой.

Однако мама просто не заметила. Она только фыркнула и махнула рукой:

– Да какие там бомбёжки, в Лондоне-то. Ещё ни одной не было, а война уж год как идёт.

Была суббота, и мама сказала, что ночью у неё смена. Фабрики тогда работали круглосуточно. Она легла прикорнуть на сухой стороне кровати, а я пока пожарила ей тостов на завтрак и заварила чай. Проснувшись, она собралась в магазин отоварить карточки и хотела взять с собой Джейми.

– Талоны ваши где? – спросила она.

У Сьюзан. А были бы у нас, если б мама, чёрт побери, не гнала нас как угорелых. Я прикинулась дурочкой:

– Без понятия.

Джейми открыл было рот, но я так на него взглянула, что он осёкся на полуслове. Мама принялась браниться.

– Вот шваль зажиточная, – бурчала она. – Небось изначально меня облапошить задумала. А теперь небось ходит ваши талоны отоваривает, сахар с мясом закупает.

Я не стала отвечать. Отошла к окну, опустилась на стул, выглянула на улицу. Смотреть не на что. Внизу никто не играет. Окна реденьких лавчонок заложены мешками с песком. Соседки торопливо снуют по делам, вместо того чтобы сидеть на крыльце и делиться сплетнями. Война как-никак.

Мама взглянула на меня чуть мягче.

– Ты тут ничего не поделаешь, – сказала она. – С такой ножищей какое тебе нормальное применение? Так что сидеть тебе сиднем всю жизнь.

А как только мама с Джейми ушли, я стала шпионом в стане врага. Квартира была загажена, и мне захотелось убраться – хотя бы раковину помыть и пол, но я решила оставить как есть. А то ещё мама заметит, будет злиться. Лучше пусть думает, что я не слезала со стула.

Мест, где можно что-то спрятать, было не так уж много. Пара тумбочек на кухне со старыми мамиными тарелками и кастрюлями. Шкаф с маминой одеждой – в основном тоже старой, но и кой-какими обновками. В спальне – столик, перед ним новое зеркало, побольше.

Смотрю, а на голове у меня творится чёрт-те что. Расчесала волосы маминой расчёской, заплела аккуратную косу. Лицо чумазое. Нашла на кухне возле раковины тряпочку с мылом, умылась. Пришлось снова воспользоваться ведром, но я отодвинула его подальше к двери и накрыла большой тарелкой, чтобы не так сильно пахло.

Возвращаюсь к столику с зеркалом, в нём ящик. В ящике – сначала мешанина из шпилек, карандашных огрызков, клочков бумаги. Вытаскиваю до конца. В самом конце – небольшая картонная коробочка. В коробочке – стопка бумаг.

Разворачиваю верхнюю.

«Свидетельство о рождении. Ада Мария Смит».

Я глубоко втянула носом воздух и быстро проглядела бумагу. То, что я искала, нашлось быстро: «13 мая 1929 года».

С датой мы, конечно, не угадали, зато год определили правильно. Мне действительно одиннадцать.

Свидетельство Джейми лежало сразу под моим. А под ним – свидетельство о браке родителей.

С лестницы донёсся громкий шум: Джейми распевал во всё горло. О милый, чудесный Джейми! К тому моменту, как мама распахнула дверь, бумаги снова лежали на своём месте, а я преспокойно сидела на своём.

На обед мама сварила картошки с капустой и небольшой кусок жёсткой говядины. Говядину она съела сама, потому что, как она сказала, пока нам не вернули наши продуктовые талоны, нам мясо не полагается. «Ну ничего, я эту ведьму заставлю всё выслать, – добавила она. – А будет кочевряжиться, в суд подам».

Джейми сидел с кислой миной и не хотел браться за еду, но я навалила ему на тарелку побольше овощей и сказала ободрительным тоном:

– Ешь, вкусно! Немного даже на мясо похоже.

Джейми уставился на меня, и я ему подмигнула. Он немного подумал и усердно съел всё, что лежало на тарелке.

Когда мама поднялась из-за стола, чтобы собираться на работу, я сделала глубокий вздох и решила: сейчас или никогда.

– Мы тебе здесь не нужны, – сказала я. – Тебе лучше без нас, когда не надо о нас заботиться, кормить нас и прочее. Ты нас, в общем-то, и не хочешь. Даже Джейми.

Джейми открыл было рот, но я пнула его под столом посильнее, и он прикусил язык.

Мама уставилась на меня:

– Эт-то ещё что такое? Шутки шутишь со мной, что ли?

– Ты никогда нас не хотела, – сказала я. – Никогда. Потому и не посылала за нами, как остальные матери.

– Интересно, с чего это ты решила, что тебе право есть жалиться, – сказала она, – когда ты там в полном довольстве жила, как я погляжу. Разоделась, раскичилась, привыкла по городу гулять-красоваться…

– Как мы там жили, тебе плевать, – оборвала я. – Ты нас только потому и вернула, что решила, будто там держать нас ещё дороже выйдет.

– И вышло бы! Сама же письмо видала. С чего это я буду платить за то, чтобы ты там лучше меня жила? Ты, уродливое…

– Неважно, – снова прервала я, стараясь, однако же, сохранять ровный тон и не срываться на крик. На этот раз я была твёрдо намерена вывести её на чистую воду. Жить во лжи мне надоело.

– Девятнадцать шиллингов! – запричитала мама. – Девятнадцать в неделю! Когда они вначале говорили, что забесплатно забирают. Никогда вы мне столько не стоили. Грабёж это, чистой воды…

– Если тебе не придётся платить вообще ничего, чтобы мы уехали, то тебе будет только на руку, – сказала я. – Я знаю, как это устроить. Мы уедем, и тебе не надо будет ни за что платить.

Она прищурилась:

– Уж не знаю, что у тебя на уме, дочка, и где ты научилась так бойко разговаривать. Ну, выкладывай.

– Мою ногу можно исправить, – начала я. – Даже сейчас ещё можно. Я перестану быть калекой. Тебе не придётся больше меня стыдиться. – В голове пронеслось: Сьюзан и сейчас не стыдится.

Мама побагровела:

– И не подумаю платить за твои операции!

– А её ведь можно было очень просто исправить, когда я была младенцем.

– Враньё! Нечего во всякую брехню верить, что там другие говорят! Ложь! Я и отцу твоему сразу сказала…

Моему отцу. О нём я прочитала в газетной вырезке, которую нашла в ящике стола.

– Он бы исправил, – медленно проговорила я наугад.

– Хотел, – признала мама. – И деток он хотел. Он и качал тебя вечно, пел тебе.

Я почувствовала, как слёзы текут по щекам. До этого момента я даже не сознавала, что плачу.

– Ты никогда нас не хотела, – сказала я. – И сейчас не хочешь.

– А и верно, – сверкнула глазами мама. – Не хочу.

– Ты никогда нас не хотела, – повторила я.

– А на кой вы мне нужны? Это всё он, отец ваш, вечно попрекал: какая, мол, из тебя женщина, давай детей, давай детей. А потом у меня уродец родился. А потом ещё ребёнок. А потом и мужа не стало. Да я никогда никого из вас не хотела, ни первого, ни второго.

Джейми негромко всхлипнул. Я знала, что он плачет, но взглянуть на него пока не было сил.

– Так зачем тебе нас сейчас при себе держать? Тебе не надо ничего платить. К утру мы уедем. Навсегда.

Мама встала. Взяла сумочку и шляпу. Обернулась ко мне и спросила:

– Так, значит, я избавлюсь от вас, и ничего не придётся платить?

Я кивнула.

Она ухмыльнулась. Той самой ухмылкой, с которой она обычно засовывала меня в шкапчик.

– Обещаешь? – спросила она.

Всю свою жизнь я буду помнить эти слова.

– Обещаю, – сказала я.