Была середина июля. Днём стояла жара, поэтому окна мы оставили на ночь открытыми и светомаскировку не ставили. В кои-то веки мне удалось уснуть крепко, без снов.

И вдруг с аэродрома: У-и-у-у! У-и-у-у! У-и-у-у! Сирены, всё громче и громче. Точно они у нас в комнате. Джейми вскочил, Боврил давай выбиваться, царапаться, Джейми пытается его удержать. Я к костылям. В комнату влетает Сьюзан, халат сзади хлопает. «Быстрее! Быстрее!» – кричит.

А я быстрее не могу. Мне чтобы вниз спуститься, нужно время. Руки трясутся. Не успею. Не успею и попаду под бомбёжку.

Джейми убежал вперёд, а Сьюзан стоит внизу, меня ждёт.

– Всё нормально, – говорит. – Без паники.

Готово, теперь через гостиную к чёрному выходу. На задний двор. Джейми уже нырнул в убежище Андерсона и пихает Боврила в корзину. Тот воет. Похоже на рёв младенца, которого мучают.

Я стою в дверях убежища и не могу ступить вперёд. Внутри я так ни разу и не бывала. Я терпеть не могла это убежище, оно наводило на меня страх, оно напоминало тот самый шкапчик дома под раковиной. Который с тараканами. Которых не видно и от которых нет спасения.

– Ада, – окликает меня Сьюзан из-за спины. – Вперёд, БЫСТРО.

А я не могу. Никак. Куда угодно, только не в этот сырой погреб, где пахнет ровно как в том шкапчике. Не в темноту. В свою старую боль.

Вой сирены. Джейми визжит:

– Ада, ну же!

Над головой точно разрывается на части самолёт. Бомбёжка. Настоящая бомбёжка, с настоящими бомбами, которых все так боялись, здесь у нас в Кенте. Здесь в шкапчике под раковиной…

Сьюзан подхватила меня под руки и скорей внутрь, вниз по ступенькам. Меня окутал сырой запах. Прямо чувствую вокруг себя тесные стенки, чувствую лапки тараканов… Когда я услышала свой крик, в нём звучал мамин хохот.

Я кричала. Наверху – новый взрыв. Ещё крики. Чьи? Джейми? Мои? Понять невозможно. Шкапчик так явно встаёт перед глазами, точно я снова в нём, прямо сейчас, меня только что сунули внутрь. Я буквально вижу его стенки вокруг. Ужас заволакивает сознание пеленой.

Внезапно я почувствовала, как что-то плотно облегает мои плечи. Одеяло, грубое шерстяное одеяло. Это Сьюзан завернула меня в него, как тогда в Сочельник, плотно-плотно, точно в кокон. «Ш-ш». «Ш-ш». Сьюзан обхватила меня руками, уложила на скамью и сама села тут же, чуть не на меня, придавила поясницей к стенке убежища.

– Всё в порядке, мы все тут, в безопасности, – говорит она и берёт Джейми на коленки. – Всё хорошо, Джейми, она просто испугалась. Всё хорошо. – Джейми хнычет. – Мы в безопасности. Нам ничто не угрожает. Всё хорошо.

Плотный кокон понемногу заставил меня успокоиться. Я вышла из своего забытья обратно к Джейми и Сьюзан. Перестала кричать. Сердце больше не колотилось, как сумасшедшее. Вместо сырого запаха этого шкапчика Андерсена я вдохнула запах шерстяного одеяла, мокрого от моих слёз.

Снаружи послышался новый взрыв, на этот раз дальше, и за ним трак-так-так зениток с нашего аэродрома.

– Всё хорошо, – устало повторяла Сьюзан. – Всё хорошо.

Когда часа через два дали отбой тревоги, мы со Сьюзан были ещё очень взбудоражены. А вот Джейми заснул у Сьюзан на коленках. В дом она его на ручках несла. Я шла следом в одеяле, как в плаще. Зайдя в дом, мы просто рухнули на пол в гостиной – подниматься по ступеням наверх не было сил.

Когда мы проснулись поздним утром, Сьюзан сказала мне:

– Ада, бомбёжки будут ещё не раз. Нам придётся спускаться в убежище. Тебе надо постараться к нему привыкнуть.

Меня аж передёрнуло. Я и подумать не могла о том, чтобы снова туда сунуться.

– Что тебя так взвинтило? – спросила Сьюзан.

– Мамин шкапчик… Там такой запах… – И я отправила себя как можно скорее поглубже на задворки сознания, пока паника снова не охватила меня. Коржик. Я верхом на Коржике.

Сьюзан постучала пальцем мне по подбородку.

– Запах можно изменить.

Она пошла на рынок и купила пахучих трав: розмарин, лаванду, шалфей. Подвесила в убежище за палочки, листочками вниз, к краям скамей. И тесная каморка наполнилась их ароматом, который не рассеялся даже после того, как сами веточки пожухли и задубели. Больше сыростью не пахло. Это помогло. Паника по-прежнему находила на меня, и Сьюзан по-прежнему вынуждена была каждый раз заворачивать меня в одеяло. Но я, как правило, уже могла сдерживать крики, и шкапчик не вставал перед глазами так явно. В целом ужасно, но я хотя бы не пугала Джейми.

А это было важно, потому что после того раза мы спускались в убежище почти каждую ночь. Началась битва за Британию.

Гитлер понял, что не ступит на Британские острова, пока не одолеет Королевские военно-воздушные силы. Иначе наши самолёты просто разбили бы с воздуха его судна с войсками. Стоило ему устранить наши самолёты, как вторжение в Англию становилось простой задачей. Самолётов и лётчиков у Германии было куда больше, чем у Британии. Однако самолёты бывают разные, и немецкие истребители летали на меньшие расстояния, чем наши. Самое дальнее, докуда они могли добраться, был юго-восточный берег Англии, как раз там, где Кент, – затем им приходилось поворачивать обратно за новым топливом. То есть отстреливать наши самолёты и бомбардировать наши аэродромы немцы могли только в Кенте.

Главной их целью были аэродромы. С каждым уничтоженным самолётом, сбитым в воздухе или подорванным на площадке, они приближались на шаг к началу вторжения; с каждой уничтоженной лётной полосой они оставляли британским пилотам всё меньше места для безопасной посадки. В наш аэродром попали в первый же день, бомбы пробили два ангара и оставили в зелёных лётных полосах кратеры размером с маленькие прудики. К счастью, все лётчики успели укрыться. Как только прозвучал отбой, аэродромщики вернулись на поле и всю ночь засыпали ямы обломками. К утру самолёты снова могли безопасно садиться.

Стоял июль, и мир кругом был красив и зелен. Я рассекала на Коржике волны густой травы на полях и поднималась на холм, откуда простирался голубой океан, блестевший в ярком солнечном свете. Всюду росли живые изгороди из шиповника, и воздух казался тяжёлым от его густого аромата. Дул лёгкий ветерок, и я бы чувствовала себя совершенно счастливой, если бы не приходилось постоянно высматривать истребители и шпионов. Днём ни те, ни другие до сих пор не показывались, но вполне могли, в этом я не сомневалась.

Сьюзан не нравились эти мои выезды, но и запрещать мне кататься верхом она не хотела. Аэродром лежал так близко к нашему дому, что мне казалось, чем дальше от него, тем меньше угроза. Когда я поделилась своими соображениями со Сьюзан, она сказала: «Надо вас всё-таки отсылать отсюда».

Даже вместе со Сьюзан мне трудно было держаться. А каково будет без неё?

Что, если нас пошлют домой?

Уткнувшись взглядом в пол, я сказала:

– Я не могу без Коржика.

Сьюзан вздохнула:

– В Лондоне же как-то жила без него.

Я подняла глаза. Да, жила. Как-то. Но смогу ли теперь? Тогда, сидя в одной комнате, я и знать не знала, сколько всего упускаю.

– Понимаю, – мягко сказала Сьюзан. – Потому и не отсылаю вас никуда.

– Бомбёжки – ещё не самое страшное, – повторила я то, что слышала однажды от неё же.

– Пожалуй, – согласилась Сьюзан. – Да и Кент не маленький. Не могут же они здесь каждый сантиметр обстрелять. – Однако сказав это, она отвернулась к окну, выходившему на аэродром, и её глаза наполнились тревогой.