Просыпаемся с утра – кто-то яростно колошматит в дверь. Джейми прижимается ко мне, шепчет:

– Немцы! Вторжение!

У меня самой сердце в ушах стучит. Прятаться? Уже думала запихнуть Джейми под кровать, как вдруг слышу снизу голос леди Тортон: «Сьюзан! Вставайте, вы нам нужны, срочно! Каждый человек на счету!»

Сьюзан кинулась за формой доброволицы, я шкандыбаю вниз. Внизу в дверях стоит леди Тортон, задыхается, точно она весь путь на своих двоих отмахала, хотя за спиной рычит её автомобиль.

– Что стряслось? – спрашиваю.

– В городе причалило судно, – говорит леди Тортон, – на борту полным-полно солдат. Из Дюнкерка. Через пролив под воздушным обстрелом шли. – И кричит опять: – Сьюзан!!!

– Иду! – Сьюзан слетает вниз по ступенькам, на ходу волосы под форменную шапочку запихивает. В двери обернулась, ладонь мне на щёку положила и спрашивает торопливо: – Вы как, справитесь без меня? Вдвоём?

– Справимся, – говорю.

И мы остались. Я обхватила Джейми за плечи, и, стоя в дверях, мы следили, как леди Тортон сдаёт назад и уносится в облаке пыли.

– Не вторжение, – сказала я Джейми.

Джейми поднял на меня лицо и проговорил:

– Под воздушным обстрелом…

Это значило, что, пока солдаты плыли через пролив, их обстреливали сверху, с самолётов. Я глубоко втянула воздух:

– Да.

Прошлым вечером мы с ужасом слушали радиосводку. Британская армия отступала до тех пор, пока немцы не припёрли её к самому океану у французского порта под названием Дюнкерк. Берег в том месте был такой мелкий, что Королевский флот не мог подогнать свои большие корабли к городу, чтобы спасти солдат. Диктор на радио обратился ко всем, у кого есть любое судёнышко, достаточно маленькое, чтобы подойти к берегу у Дюнкерка, и попросил одолжить его флоту ради спасения наших солдат.

Я видела рыбацкие шхуны местных. На таких можно было увезти где-то с дюжину человек. Я прикинула, как 370 000 солдат выберутся на таких шхунах, по дюжине на судно.

Никак. Шхун просто не хватит, как ни крути. А если немцы будут ещё обстреливать их с самолётов, то все потонут в пути.

– Пойду сделаю завтрак, – сказала я Джейми и постаралась бодро улыбнуться.

– Я не хочу есть, – буркнул он.

– А я сосиски сделаю. – Помогло: Джейми улыбнулся.

Теперешние, военные, сосиски были немного странные на вкус. Небось овсянки больше, чем мяса, подумала я, но вслух говорить не стала. Ещё вопрос, что там за мясо.

Мы помыли посуду и оделись. Слышно было, как с аэродрома взлетают самолёты один за другим. Десятками. Мы вышли на улицу посмотреть. Они улетали в сторону океана и обратно не возвращались.

– Хочу туда, к лётчикам, спросить у них, – сказал Джейми.

– Сегодня нельзя, – сказала я. – Им не до тебя.

Он кивнул:

– Пусть лучше немцев воздушно обстреливают.

Мы немного постояли посмотрели на самолёты. У меня чесались руки помочь, сделать что-нибудь. Я была уверена, что тоже могу быть полезной, как Сьюзан.

Джейми поднял на меня жалобный взгляд.

– Нельзя просто стоять и смотреть, – сказал он.

– Нельзя. – Внезапно мне пришло в голову, что мы можем сделать. – Давай так. Ты отправляешься к Фреду, помогать вместо меня. Я – в город.

Джейми начал было протестовать, но я не дала ему договорить.

– Я младшая помощница Добровольческой службы, – заявила я, сочиняя на ходу. – Леди Тортон полагается на меня, и я обязана исполнить свой долг перед родиной. Будь добр исполнить свой.

Глаза у Джейми расширились. Он кивнул.

– Ты останешься у Фреда, пока я или Сьюзан тебя на заберём, – продолжила я. – Обедаешь у него. Если не заберём сегодня, ночуешь там. Ему скажешь, что я так велела.

Джейми кивнул:

– Я возьму Коржика?

– Конечно. – На Коржике он не раз катался по загону. Оседлать и обуздать я ему помогла.

Затем я переоделась в своё небесно-голубое платье. Сама заплела косу. Набила наволочку полосками ткани, из которых Сьюзан поручили нашить повязки раненым, взяла костыли и отправилась в город.

Позже я видела кинохронику про Дюнкерк. Она не взволновала меня так, как предыдущие, – ведь я сама собственными глазами видела прибывших солдат и помогала им. Но в той кинохронике показали неправду. В ней солдаты из Дюнкерка выглядели хоть и усталыми, но счастливыми. Из-под стальных касок выглядывали перепачканные лица, и глаза на этих лицах радостно сверкали. Солдаты улыбались, махали рукой, показывали большой палец на камеру. Ни дать ни взять – доблестные бойцы, герои сражения, счастливы вступить на родную землю.

Может, где-то и были такие солдаты. К нам же в город суда привозили в основном раненых и убитых. Кто погиб под обстрелом, кто лежал при смерти; остальные же были истощены долгими мучительными днями в отступлении без еды и воды. Те из прибывших, кто мог ходить, притащили своих тяжело раненных товарищей в здание городского совета – это здесь я стояла в первый день эвакуации в общем ряду и ждала, когда меня кто-нибудь выберет.

Дойдя до города, я заметила, как женщина в униформе Добровольческой службы входит в здание совета. Я последовала за ней, поднялась по ступеням и толкнула тяжёлую дверь.

Меня тут же стошнило. В зале тяжёлой железной завесой стоял запах крови, но что ещё хуже – об этом нигде не рассказывают, не пишут в газетах и не снимают на камеру для кинохроник, – когда человек в тяжёлом состоянии, он не способен удерживать позывы кишечника. Он ходит под себя, как младенец. От этого смрада у меня заслезились глаза, живот скрутило.

Весь зал был переполнен ранеными солдатами на носилках. Среди военных медиков и доброволиц Женской службы я увидела доктора Грэма. Я увидела леди Тортон с перемазанным кровью лицом. Я увидела Сьюзан, которая подняла глаза, заметила меня и рявкнула: «Ада, марш отсюда!»

Чем здесь заняты женщины из Службы, я уже поняла: они сдирали с солдат намокшие штанины и промывали им задницы. В этом от моей помощи они бы явно отказались. Я кивнула Сьюзан и попятилась за дверь.

На улице тоже кишмя кишело увечными, но эти были ранены легко. Местные отправляли кого в паб, кого в библиотеку, кого ещё в какое здание с хоть сколько-то обширным помещением. Солдаты спотыкались, падали, стонали.

– Мисс, – окликнул меня один. Он сидел на поребрике тротуара, вытянув перед собой ногу в насквозь вымокшей от крови штанине. – Воды…

Я пошла в паб. Там толпились и солдаты, и местные. Если меня кто и заметил, тому точно было наплевать. Я пихнула костыли и набитую наволочку за барную стойку, отыскала кувшин и наполнила его водой, затем схватила кружку и заковыляла на улицу. Вернувшись, я дала напиться тому солдату. Он выпил всё, весь кувшин.

Я стала ходить туда-обратно, разносить воду. В какой-то момент ко мне подошла дочка владельца паба, девчонка примерно моего возраста, с тяжёлым ведром в руках.

– Ты лучше стой тут с кружкой, – сказала она мне. – А я буду таскать тебе воду вёдрами.

Ко мне стали стекаться солдаты, вонючие, грязные, в ссохшейся от крови и пота форме. Они пили, как лошади. Потресканные губы, дикие глаза. Ведро, второе, третье. Дочка трактирщика принесла ещё кружек, и я набирала в них воду и пускала по рукам. Когда поток солдат, способных ходить самостоятельно, прекратился – позже я узнала, что такие отправлялись дальше на станцию, а оттуда на военную базу к северу от города, – я пошла в паб и стала помогать тем, кто лежал на полу. Здесь творилось то же, что в здании городского совета: кровь, грязь, истощённые тела. Мы с Дейзи – так звали дочку трактирщика, – пошли по рядам, раздавая питьё, вначале воду, потом и чай. Так и прочёсывали взад-вперёд, взад-вперёд.

Сложно было поверить, чтобы вся эта толпа народу прибыла на одном судне, даже если на очень большом. Когда я поделилась этими соображениями с Дейзи, один из местных, бывший рядом, заметил, что это уже третье или четвёртое поступление. «Они, где смогли пришвартоваться, там сразу и выгружают и тут же обратно, за новой партией», – пояснил он.

Давно стемнело, когда к нам вышла мама Дейзи и отправила нас на кухню отдыхать. Она усадила нас за длинный стол и поставила перед нами тарелки с едой. «Ешьте», – велела она.

Дейзи не шевельнулась. Я старалась заставить себя взяться за вилку, и вдруг заметила, как что-то капнуло Дейзи в тарелку. Подняла глаза – по лицу Дейзи текут слёзы.

– А ну прекрати, – приказала ей мама. – Слезами делу не поможешь.

– Но они же умирают! – взвыла Дейзи.

– Ничего они не умирают. С виду, конечно, кошмар, но бывает, смотришь – в чем только душа держится, а всё ж живёт. Не поверишь, какой человек живучий. В общем, ешьте и отдыхайте, а не то отправлю вас обеих в койку.

Мы принялись за еду.

– Ты платье заляпала, – сказала мне Дейзи.

Я опустила глаза. Моё небесно-голубое платье было сплошь в тёмных пятнах грязи.

– Это моё любимое, – сказала я.

– Ага, красивое, – кивнула Дейзи.

Отдохнув, мы пошли обратно в зал и снова стали обносить раненых чаем.

Меня остановил взглядом один солдат, его глаза ярко горели.

– Мисс? – обратился он. – Вы бы мне не помогли, хочу весточку своим написать, а пальцы что-то не слушаются.

– Вам сейчас Дейзи поможет, – сказала я. Писать у меня получалось ещё очень медленно и коряво. Я пошла за Дейзи, потом за бумагой и пером. Когда мы вернулись к солдату, его глаза были закрыты.

Он был мёртв.

Он умер прямо там, на полу паба. У него даже ран никаких не было видно, ни крови, ничего. Другой солдат расстегнул на нём китель, чтобы прослушать сердце, и под ним не оказалось ни одного кровавого пятнышка. Однако парень был мёртв. Кто-то нашёл покрывало и натянул ему на голову.

У меня спёрло дыхание. Вот он только что со мной разговаривал, и – мёртв. Хотел написать письмо, и – мёртв. Горе захлестнуло меня с головой. Я стала мысленно уходить в себя, в свой безопасный внутренний мирок, где Коржик, и Джейми, и всё в таком роде, но Дейзи схватила меня за руку и с силой сжала, и тогда я очнулась.

– Началась настоящая война, – прошептала она. Я кивнула. Какой-то солдат попросил чаю. И мы с Дейзи пошли ему наливать.

Большинство яхт и катеров из Дюнкерка, которые причаливали у нас в городе в течение той недели, приходили не такие плохие, как первые, но на всех обязательно было хоть сколько-то тяжело раненных бойцов. Судна прибывали в любое время суток. За авралом следовало не затишье, а новый аврал; здание совета не пустело. У нас на аэродроме постоянно, днём и ночью, взлетали и приземлялись группы «Спитфайров», которым было поручено охранять с воздуха корабли с войсками. А весь город тем временем кормил и выхаживал прибывающих.

Ближе к полуночи первого дня Сьюзан разыскала меня в пабе. Мама Дейзи рассказала ей, что мы делали. Сьюзан нехотя позволила мне остаться в городе. Мама Дейзи сказала, что заночевать я могу у них. Доброволицы Женской службы отсыпались по очереди в своей штаб-квартире на той же улице.

– Ты совсем ещё девочка, – сказала мне Сьюзан. – Нельзя тебе всё это видеть.

– Я уже большая, – возразила я. – И я помогаю. – Мне хотелось рассказать ей про умершего солдата, но я боялась, что тогда она отправит меня домой.

Она пристально на меня посмотрела и затем сказала:

– Да. Пожалуй, что так.

На следующее утро Сьюзан позвонила из паба в имение Тортонов проверить, как там Фред с Джейми. А затем мы вернулись к работе. Когда я либо Дейзи начинали падать с ног от усталости, мы уползали на кухню и ложились вздремнуть на лавке у выхода. Немного взбодрившись, шли работать дальше. И все так делали. Слава богу, что Джейми удалось пристроить с Фредом. Слава богу, что Боврила мы оставили на улице, где он мог поймать себе пропитание. Всё это время мы со Сьюзан находились рядом с бойцами. Настал наш черёд сражаться.

В конце концов были спасены 330 000 британских солдат. Уинстон Черчилль назвал это «звёздным часом» Англии. Тяжело было слушать его речь по радио, когда мы уже спокойно сидели дома, вместе с Джейми, и гадать, что же было такого звёздного в судах, переполненных умиравшими, потерявшими всякую надежду солдатами. Но одновременно было и какое-то новое чувство. Чувство, что теперь есть какая-то новая я, я после Дюнкерка, отличная от меня до него. Сильнее, смелее. Не такая забитая. Вокруг творился кошмар, но я не убежала прятаться. Я выстояла. Выстояла и победила.