С января пошли карточки. Карточки придумало правительство для того, чтобы поровну разделить оставшуюся еду между людьми и не дать богачам вроде Сьюзан заграбастать всё себе. Карточки значили, что в магазине может и не быть, например там, масла или мяса, а если и есть – беги скорей занимай очередь, пока не разобрали. Нам тоже выдали эти самые карточки – по нормам, сколько нам положено съесть.

Это привело Джейми в смятение. Да и меня тоже. Прежде Сьюзан всегда давала нам есть вдоволь, но мы знали – это только потому, что она богатая, что бы она там ни говорила. Я уже даже привыкла нормально питаться.

Теперь мы старались есть меньше. В первый раз, когда Джейми попросился выйти из-за стола, не доев свой ужин, Сьюзан пощупала ему лоб.

– Ты не заболел? – спросила она.

Джейми помотал головой.

– Тогда садись доедай. Я же знаю прекрасно, что ты не наелся.

– Я лучше на завтра оставлю, – сказал Джейми.

Я тоже отодвинула тарелку.

Но Сьюзан твёрдо заявила нам, что оставлять еду на потом не годится. Из-за карточек, пояснила она, мы будем просто есть немного другую еду, больше овощей, меньше мяса, масла и сладкого. Никто не говорил, продолжала Сьюзан, что еды на всех не хватит. Еды всегда хватит. И она, Сьюзан, якобы будет лично следить, чтобы мы ели, как положено.

– Даже если вам придётся пойти работать? – спросила я.

– Да, – твёрдо ответила она. – Даже если домработницей.

Пойти домработницей значило опуститься на самое дно. Некоторые девочки с нашей улицы, из тех, что постарше, ушли в домработницы.

– Почему? – спросила я.

Она как-то пусто на меня посмотрела.

– Правда, почему? – повторила я. – Вы же нас к себе не звали. И никогда детей не хотели. Относитесь вы к нам плохо.

Джейми как сидел с вилкой в руках, так и застыл. Сьюзан медленно отхлебнула чаю, как она всегда делала, когда тянула время.

– Ну конечно, нет, – проговорила она. – Разве похоже, что плохо?

Я пожала плечами.

– А детей я никогда не хотела, – продолжила она, – потому что для них нужно выходить замуж, а замуж я не собиралась. Когда мы жили в этом доме вместе с Бекки, это было самое счастливое время в моей жизни, и я не променяла бы его ни на что, даже на возможность иметь детей. В тот день, когда вы приехали, я сидела такая грустная не из-за вас, а просто, сама по себе. И не хотела вас брать, потому что сомневалась, смогу ли должным образом о вас позаботиться. Да и вообще, могу ли я о детях заботиться.

– Но вы и не хотели заботиться, – вставила я. – Особенно о нас.

– Ада, – Сьюзан поставила чашку, – в чём, собственно, дело? Такое впечатление, что чем тебе лучше, тем ты вреднее.

Я снова пожала плечами. Меня саму пугало, сколько во мне гнева накопилось. Я злилась на Сьюзан – за то, что она не навсегда. На маму – за то, что не заботилась о нас. На Фреда – за то, что постоянно носил шарф, который я связала ему из его же шерсти, точно это был бог весть какой подарок, хотя со стороны даже мне было видно, как местами потеряны петли и подобраны другие, так что в итоге кругом зияют сплошные дыры.

Я злилась и на Мэгги – за то, что она дала мне почитать «Алису в Зазеркалье», выслушав мои восторги насчёт «Алисы в Стране чудес». Даже не дала, а выдала, будто это была не книжка, а вчерашняя газета. Будто я могу просто сесть и прочитать, и это будет для меня так же легко и просто, как для Мэгги. Будто письмо, которое я послала ей, когда она снова уехала в свою школу, – письмо, над которым я корпела несколько часов, всё исчирканное и полное ошибок, – было хоть сколько-то сравнимо с её ответным письмом, чистой страничкой сплошного текста элегантным беглым почерком.

Я злилась на войну – за то, что забрала нас у мамы прежде, чем мама успела осознать, что любит нас.

Я злилась на себя – за то, что так поспешила уехать.

– Ада. – Голос Сьюзан зазвучал медленно и отчётливо. – Ты здесь, со мной. Ни тебя, ни Джейми я никуда не собираюсь отсылать. Вы оба останетесь у меня, и я обещаю о вас заботиться. Вы не будете голодать. Ты, Ада, уже учишься читать и писать, а в следующем году пойдёшь в школу. Твоя мама даст нам своё согласие на операцию, и как только мы его получим, сразу исправим тебе ногу. И всё будет хорошо. Расслабься.

В начале её речи я чуть не уплыла. Так бы и спряталась, как обычно, глубоко в своих мыслях, где меня ничто не потревожит, но Сьюзан без конца похлопывала меня по руке, не давая уходить в себя, и пока говорила, взяла меня легонько за запястье. Руку я отняла, но после этого уже оставалась с ней до конца. Так и вышло, что я уловила её последние слова насчёт операции и про «исправим ногу».

Исправим ногу? Это вообще как?

Три дня спустя я каталась на Коржике и поднялась на холм. Я постояла на вершине, откуда открывался вид на океан – там, внизу, яростно бились о берег его тёмные могучие воды. Грива Коржика хлестала по больной ноге, лежавшей на рожке дамского седла, ветер теребил выбившиеся пряди волос. Глаза у меня заслезились, и, даже несмотря на тёплое пальто, шапку и варежки, холод пробрал до костей.

Ни одного корабля на горизонте. Ни следа шпионов. Неподалёку от пляжа возвышаются новые башенки, добавилось ещё колючей проволоки, и вдоль кромки берега вышагивают какие-то вроде как солдаты. Видимо, наши – будь то немцы, церковь бы уже била в колокола.

Я спустилась по холму в город. Мясник, стоя в дверях своей лавки, кивнул мне головой. Одна прохожая улыбнулась. Другая помахала. Они каждый день видели меня верхом. Если они и считали, что меня стоит засадить под замок, то, во всяком случае, не высказывались. И смотрели без очевидного отвращения.

Дома я расседлала Коржика и вытерла ему спину насухо. Покормила, расчесала спутанную гриву. Почистила седло с уздечкой и аккуратно сложила на место. Всё медленно, не торопясь.

А потом я отправилась в дом, подошла к Сьюзан и спросила у неё:

– Что такое «операция»?