Тем временем я постоянно втайне от мисс Смит возилась с Коржиком. Втайне, потому что не знает – не запретит.

В тот вторник, который она провела в постели, я впервые села ему на спину. Я добилась того, чтобы он встал у каменной оградки, сама кое-как, без костылей, взобралась на неё и перекинула калечную ногу через спину Коржика. Взялась за гриву, подтянулась – и вот оно, я верхом! Меня окутал запах, который вздымался от его тела, ноги ощутили тепло его боков и лёгкое покалывание шёрстки.

Коржик пошёл вперёд, покачивая крупом, и мои бёдра тоже покачивались в такт его шагам. Я вцепилась в гриву, чтобы не упасть. Попробовала управлять им, но не вышло, а вскоре он и вовсе опустил морду и принялся жевать траву. Я ничего не имела против. Почти всё утро я так и просидела на нём верхом, пока сама не проголодалась. Тогда слезла и пошла в дом поесть.

На следующий день в ногах появилась дрожь. Мышцы были растянуты как-то по-новому. Против этого я тоже ничего не имела. Ходить куда больнее.

К стойлу был пристроен небольшой сарайчик. Он стоял запертый, но Джейми нашёл ключ под камнем у двери. Внутри оказалось всякое снаряжение, очевидно, как-то связанное с Бекки и её лошадьми. Я попробовала поискать ремешки вроде тех, что видела на лошади у поезда, и нашла коробку с полосками кожи. Некоторые оказались скреплены; я вытащила их из коробки и решила рассмотреть хорошенько.

Если взять уздечку – а это и есть те ремешки, которые надевают лошади на морду, – за неправильную часть, например за капсюль или нащёчные ремни, вместо суголовного, то понять, что́ это надевается на лошадь, совершенно невозможно. Выглядеть это будет просто как куча ремней. Так что поначалу ничему из найденного там я не могла найти применения. В какой-то момент на одной из полок мне попалась плотная угловатая штука. Внутри торчали листки бумаги с буквами. Я принялась листать, и хотя надписей разобрать не могла, зато ближе к середине наткнулась на рисунок лошадиной головы с надетыми на неё ремешками. Я внимательно изучила рисунок и найденную связку ремней и в конце концов разобралась.

В тот же день я попробовала обуздать Коржика, но, видимо, взяла уздечку одного из бывших Беккиных гунтеров, коней покрупнее. Накидываю суголовье Коржику на затылок, а железные удила под подбородком болтаются, носовой ремень вообще по самым ноздрям идёт. Ну Коржик всхрапнул и ускакал, волоча за собой поводья. Весь остаток дня я ловила его обратно, и то получилось только с помощью Джейми.

В четверг, после похода в город, я попробовала уздечку поменьше, и вышло как нельзя лучше. Коржик сам подошёл ко мне на зов. Я покормила его сухими овсяными хлопьями из кармана, накинула уздечку, и она села как влитая. (Самих слов вроде «уздечка», «удила», «поводья», а тем более «суголовье» или «капсюль» я тогда не знала. Но теперь знаю. А угловатая штуковина с листами и картинкой лошади была. Моя первая книга.)

В общем, как бы там ни было, передо мной стоял обузданный Коржик и ждал своего часа. Однако стоило мне забраться ему на спину, как он вздохнул и потянулся к травке. Я дёрнула поводья – он удивлённо поднял голову. Так-то лучше. Я ткнула его пятками в бока – обнаружилось, что так можно заставить его двигаться, – и он пошёл. Потянула за повод с одной стороны – он повернул. Потянула за оба – он остановился. Легкота! – подумала я. Пнула его как следует коленями в бока, думая, что сейчас он побежит. Он нагнулся, взбрыкнул, и я полетела вперёд через его голову. Приземлилась на задницу, в траву.

Ко мне подбежал Джейми:

– Ада! Ты убилась?

Я вскарабкалась на ноги:

– Ещё чего.

Снова взобралась на Коржика, и снова он попробовал меня скинуть. Но на этот раз я не дала ему опустить голову, и собственно взбрыкнуть у него не вышло. Тогда он метнулся в сторону – я снова полетела со спины. Стукнулась головой о землю, на миг перед глазами завертелось.

– Твоя очередь, – крикнула я Джейми. Но он покачал головой.

– Не хочу. По-моему, ему не нравится, – ответил он.

Я задумалась. Возможно, Коржику мои катания не по нраву сейчас, когда он целый день только и делает, что ест. Но потом-то ему понравится, когда мы помчимся с ним по полям и лугам, перемахивая через любые каменные стенки. Тогда ему точно понравится.

Мне самой уже нравилось. Падать было не страшно. Учиться ездить верхом было для меня, как учиться ходить – больно, но делаешь. А мисс Смит если и задавалась вопросом, когда я умудрилась замарать свежую блузку и с чего вдруг новенькая юбка уже порвана по шву, то, по крайней мере, не сказала мне ни слова. Она только вздыхала да закидывала мою одежду в кипятильный бак, а потом штопала прорехи маленькой блестящей железячкой, вроде зубочистки, с куском нитки.

– Зачем она вот так вздыхает? – спросил однажды ночью Джейми и изобразил, как вздыхает мисс Смит. Мама так никогда не вздыхала.

Я только плечами пожала:

– Не любит она нас, да и всё. Она же нас с самого начала брать не хотела, помнишь?

Я старалась не создавать мисс Смит лишних хлопот, чтобы она не попросила командиршу отправить нас домой. Я мыла посуду, а Джейми ставила с полотенцем вытирать. Послушно принимала ванну и расчёсывалась каждый день и Джейми приучила. Даже вынудила его есть эту новую еду, пусть и пришлось пустить в ход угрозы.

– А долго нам ещё здесь жить? – ныл Джейми.

– Без понятия, – только и могла я ему ответить. – Пока война не кончится, а может, вообще, пока мама не заберёт.

– А когда война кончится?

– Недели через две, наверное. Может, позже.

– Я хочу домой, – канючил Джейми.

Он повторял это постоянно, и в какой-то момент я устала. Ночью повернулась к нему, да как гаркну:

– Это зачем тебе домой? – Вообще-то я хотела потише, но оно само вырвалось; я и сама не подозревала, сколько внутри у меня ярости накопилось. – Чтобы делать что хочешь, пока мне ничего нельзя? Чтобы я тебе была не указ? Чтоб сидеть мне опять в четырёх стенах под замком?

У него аж глазки заслезились.

– Нет-нет-нет, – зашептал он. – Мне всё равно, что ты главная, а мама тебя теперь и запирать не станет, наверное, раз ты на костылях и вообще.

– Там все думают, что я гадкая. Что я жуткое отродье.

– Нет, не думают, – говорит Джейми, а сам лицо отворачивает. – Теперь не подумают… – И как зарыдает, уже по-серьёзному, только в подушку, чтобы не так громко было. – У-те-бя же теперь костыли-и-и!

– Костыли мне ногу не исправят, – говорю. – Нога-то какой была, такой и осталась. И болит так же. И я та же!

Джейми сквозь рыдания бормочет:

– До-ма я хоть зна-ю, как что называется.

Здесь я его понимала. Порой аж голова пухнет, когда заходишь в магазин, а там просто горы разного, и всё такое незнакомое.

– Ничего хорошего дома не было, – говорю я Джейми. – Забыл, как там голодно было?

– Ничего не голодно, – бурчит. – Никогда там голодно не было. Я всегда сытый ходил.

Если и сытый, то разве потому, что я ему почти всю еду отдавала.

– Ну так а мне было! – говорю. – Мне всегда хотелось есть, и я вечно сидела одна, взаперти, и теперь как хочешь, но ты должен слушаться меня. Ты должен быть здесь, со мной. Потому что со мной тебе ничего не угрожает.

Рыдания поутихли. Джейми поднимает на меня карие глазки, а они мокрые-мокрые. Повернулся на спину, я натянула простыню ему до подбородка. Погладила по худенькому плечику.

– А здесь нам что-то угрожает?

Может, и угрожает. Где это такое вообще в моей жизни было, чтобы совсем ничего не угрожало.

– Нет, здесь нет, – говорю.

– Врёшь. Я вижу, что ты врёшь.

И повернулся набок, ко мне спиной. А я осталась лежать и глядеть в потолок, вдыхать запах жимолости из открытого окошка. Ветерок теребил занавески о голубенькие стены. Я лежала в тепле, сытая. Потом я заснула.