Каюта, куда мы были приглашены, оказалась арсеналом и гардеробной «Наутилуса». Дюжина скафандровых аппаратов висела на стене в ожидании желающих совершить прогулку.

Нед Ленд, увидев их, отказался в один из них одеться.

– Мой бравый Нед, – обратился я к нему, – леса острова Креспо – подводные леса.

– Прекрасно, – ответил гарпунщик, сознавая, что его мечты о свежем мясе остаются мечтами. – А вы, господин Аронакс, тоже собираетесь облачиться в это одеяние?

– Что делать, друг Нед, если так надо.

– Каждый поступает по своему усмотрению, – ответил Ленд, пожимая плечами, – однако меня могут заставить это надеть только силой.

– Никто вас не неволит, – заметил капитан Немо.

– А Консель рискует облечься? – спросил Нед.

– Я всегда следую примеру своего господина, – ответил Консель.

По зову капитана два человека из экипажа явились помочь нам одеться в тяжелые непромокаемые одежды без швов, сделанные из каучука. По внешнему виду они походили на старые воинские доспехи и отличались гибкостью и упругостью. Штаны оканчивались толстыми башмаками с тяжелой свинцовой подошвой. Куртку поддерживала кираса из медных пластинок, защищавшая грудь от давления воды, позволяя легким дышать свободно; рукава оканчивались мягкими перчатками, нимало не стесняющими движения кисти руки.

Эти усовершенствованные скафандры были значительно лучше безобразных одежд, носимых в XVII веке, каковы, например, латы из пробкового дерева, морские костюмы и так далее.

Капитан Немо, один из его товарищей, по сложению настоящий геркулес, Консель и я скоро облачились в скафандры; оставалось только закупорить свои головы в металлические шары. Но прежде чем подвергнуться этой операции, я попросил у капитана позволения ознакомиться с действием ружей, которыми мы вооружены.

Один из экипажа «Наутилуса» передал мне весьма простое на вид ружье, приклад у которого был полый и сделан из листовой стали. Это внутреннее полое пространство приклада служило резервуаром для сжатого воздуха; особый клапан, приводимый в движение спусковым крючком, пропускал воздух в металлическую трубку. К ружью был приделан особый ящичек, заключавший в себе двадцать электрических пуль, которые особым механизмом вставлялись в канал ружейного ствола. Ружья заряжались как бы сами собой, после каждого выстрела ружье оказывалось уже вновь готовым к стрельбе.

– Капитан Немо, – сказал я, – это оружие превосходно, и обращение с ним донельзя просто. Я желаю возможно скорее его испытать. Однако каким же способом мы достигнем морского дна?

– Господин профессор, вам придется спуститься всего на десять метров, – ответил капитан, – так как на этом расстоянии от дна остановился в настоящую минуту «Наутилус».

– Но как мы выйдем?

– Вы это сейчас увидите.

Капитан Немо просунул голову в медный полый шар, или шаровидный колпак, я и Консель последовали его примеру, причем канадец иронически пожелал нам счастливой охоты. Верхняя часть нашей одежды, или куртки, оканчивалась воротником с винтовыми нарезами, в которые ввинчивалась металлическая маска; в маске, или колпаке, было сделано три отверстия со вставленными в них толстыми стеклами; поворачивая голову в шаре, можно было глядеть во все стороны.

Как только колпаки привинтили к воротнику, аппараты Рукейроля, помещенные на наших спинах, пришли в действие, и мы могли совершенно свободно дышать.

С лампой Румкорфа, прикрепленной к поясу, и с ружьем в руках я готов был отправиться на прогулку по морскому дну. Однако одежда оказалась слишком тяжелой, а свинцовые подошвы буквально приковали меня к полу.

Но видимо, этот случай был предвиден, так как меня и Конселя наполовину втащили и наполовину втолкнули в маленькую комнатку, смежную с гардеробной. Я слышал, как заперли дверь, и мы очутились в полном мраке.

Спустя несколько минут раздался сильный свист, и я почувствовал, как по телу от ног до груди пробежал холод. Очевидно, в камеру впустили через краны воду, которая всю ее наполнила. Тогда отворилась вторая дверь камеры, вделанная в борту судна, и мы очутились в полумраке. Минуту спустя наши ноги ступили на морское дно.

Теперь я едва смогу описать те впечатления, которые вызвала во мне эта прогулка под водой. Слова бессильны рассказать обо всех чудесах, которые мне довелось увидеть. Если сама кисть не в состоянии передать эти световые и цветовые эффекты, то насколько же немощно перо!

Капитан Немо шел впереди, а несколько позади следовал его товарищ. Консель и я шли рядом, хотя не было возможности обмениваться впечатлениями и вообще разговаривать сквозь наши металлические шлемы. Я уже не чувствовал тяжести ни моей одежды, ни обуви, ни резервуара со сжатым воздухом, ни металлического шлема, внутри которого моя голова болталась, как миндальное ядро в скорлупе.

Все эти предметы, погруженные в воду, теряли часть своей тяжести, равную весу вытесненной им воды, и в силу этого закона, открытого Архимедом, я чувствовал себя прекрасно. Я перестал быть инертной массой и пользовался относительно большой свободой движения.

Свет, озарявший почву на глубине тридцати футов, изумлял меня своей силой. Солнечные лучи свободно проникали в эту водную массу. Я ясно различал все предметы на расстоянии ста метров. Дальше все дно отливало нежными лазоревыми оттенками, которые еще далее переходили в синеватые и исчезали в беспредельной темноте. Можно было предположить, что окружавшая меня вода была тем же воздухом, столь же прозрачным, но более плотным, чем земная атмосфера. Я различал над собой спокойную поверхность моря.

Между тем мы шли по чистому мелкому песку, по гладкой и ровной поверхности, которая почти не встречается около берегов вследствие прибоя волн. Эта равнина представлялась ослепительным ковром, настоящим рефлектором, отражавшим солнечные лучи, не понижая их интенсивности. Отсюда и получалось это изумительное сияние, отражаемое всеми молекулами жидкости. Поверят ли мне, если я буду утверждать, что на глубине в тридцать футов я так же хорошо видел, как в солнечный день!

В продолжение четверти часа я шел по сиявшему песку, смешанному с истертыми в мельчайшую пыль раковинами. Корпус «Наутилуса» казался длинным подводным камнем; по мере нашего удаления он мало-помалу исчезал из виду, но маяк корабля с наступлением темноты в глубине вод должен был облегчить нам обратный путь: он распространял лучи необычайной яркости, представление о которой может иметь только тот, который видел в воздухе резкие беловатые полосы электрического света. В воздухе пыль придает им вид сияющего тумана; но на море и под водой этого не замечается, и проникающий свет сохраняет необыкновенную чистоту.

Между тем мы продолжали идти, и обширная песчаная равнина, казалось, не имела границ. Я раздвигал руками воду, как бы облегчая движение вперед; следы моих шагов немедленно сглаживались водой.

Вскоре формы предметов, едва видные издали, стали ясно обрисовываться. Передо мной предстали изумительно красивые очертания скал, испещренные разнообразными и красивыми видами зоофитов. Я был сразу поражен особым эффектом этой среды.

Было десять часов утра. Солнечные лучи, падающие на поверхность волн под косым углом и преломляемые водными слоями, как призмой, окрашивали приютившиеся на скале растения, раковины, полипы во все семь цветов радуги с их оттенками. Это было чудесное зрелище, праздник цветов и их переливов, настоящий калейдоскоп красного, оранжевого, зеленого, желтого, фиолетового, синего и голубого цветов. Я сожалел, что не мог сообщить Конселю впечатлений, охвативших мой мозг, и соперничать в изъявлении восторгов. Как жаль, что я не умел обмениваться мыслями посредством условных знаков, как это практиковал капитан Немо и его товарищ. В утешение мне оставалось говорить с самим собою, и я стал кричать в медный колпак, защищавший мою голову, тратя на бесполезные фразы воздуха больше, чем следовало.

Песчаное дно покрывали мириады полипов и иглокожих. Всевозможные изиды, отшельники-корнулярии, заросли окулин, которые прежде принято было именовать «белыми кораллами», ощетинившиеся кораллы-фунгии, напоминающие причудливые грибы, анемоны, прикрепившиеся ко дну своей присоской, составляли подлинный цветник, усеянный в придачу порпитами в венчике лазоревых щупалец, созвездиями морских звезд и колеблющимися во взволнованных нашим появлением морских глубинах гирляндами астерофитонов, изысканных, словно тончайшее кружево, сплетенное руками морских нимф. Как жаль было наступать на эти великолепные образцы моллюсков: тысячами устилавшие землю морские гребешки, морские молотки, донаксы, настоящие подпрыгивающие ракушки, трохусы, красные шлемовидки, крылья ангела, сердцевидки и множество других порождений неисчерпаемой фантазии океана. Но нам нужно было идти, и мы шли вперед, в то время как над нашими головами проплывали полчища физалий, за которыми тянулись длинные щупальца, медузы своими опаловыми или нежно-розовыми зонтиками, обрамленными лазурью, смягчали пробивающийся сквозь толщу воды солнечный свет, а пелагии, фосфоресцируя, озаряли путь своим светом.

Каждый раз, когда я останавливался полюбоваться этими чудесами, капитан Немо жестом напоминал мне следовать за ним. Впрочем, всего через какую-то четверть мили, характер дна изменился. Песчаное плато сменилось вязким илом, который американцы называют oaze и который состоит из множества известковых или кремнистых раковинок. Затем мы миновали целый луг водорослей. Этот подводный газон по мягкости мог бы соперничать с самыми пушистыми коврами, сотканными руками человека. Но в отличие от них водоросли не только расстилались под нашими ногами, но и нависали над головой. Морские растения, принадлежащие к обширному семейству водорослей, переплетаясь, образовывали зеленые шатры на поверхности вод. Я любовался длинными колышущимися лентами бурых водорослей, шаровидных и трубчатых лауренсий, узколистых кладостефов, родимений лапчатых, напоминающих кактусы. Я заметил, что зеленые водоросли тянулись к поверхности вод, красные водоросли предпочитали срединные слои, черные и бурые же составляли сады и цветники в океанических глубинах.

Водоросли – это настоящий шедевр, одно из чудес царства флоры. К ним относятся и самые мелкие, и самые крупные растительные организмы земли. Есть среди них крохотные растеньица, сорок тысяч которых могут уместиться на площади в пять квадратных миллиметров, встречаются бурые водоросли длиною до сотни метров.

Прошло полтора часа с тех пор, как мы покинули «Наутилус». Теперь было около полудня. Я вычислил это по солнечным лучам, которые падали отвесно и уже не преломлялись в воде. Волшебство красок постепенно исчезло, изумрудные и сапфировые цвета потускнели и вовсе пропали с нашего небосвода. Мы шли мерным шагом, и каждый наш шаг сопровождался гулким отзвуком. Малейший шум распространялся здесь со скоростью, непривычной для нашего слуха. И действительно, вода куда лучший, чем воздух, проводник звука: в жидкой среде звук распространяется в четыре раза быстрее.

А между тем дорога шла под уклон. Свет рассеивался. Мы достигли стометровой глубины, выдерживая давление в десять атмосфер. Но мой скафандр был, видимо, настолько хорошо приспособлен к таким условиям, что меня это нисколько не беспокоило. Некоторое время меня беспокоили неприятные ощущения в суставах пальцев, которые, впрочем, вскоре прошли. Что же касается усталости от двухчасовой ходьбы в непривычном снаряжении, то ее я не чувствовал. Поддерживаемый водой, я двигался с поразительной легкостью.

На глубине в триста футов я уловил последние лучи солнца. Теперь его яркий свет сменили красноватые сумерки, нечто среднее между днем и ночью. Тем не менее мы видели достаточно и пока еще обходились без аппарата Румкорфа.

Открывшееся нашим взорам чудное зрелище заставило Конселя так же, как и меня, остановиться. Очевидно, Консель при виде зоофитов и моллюсков принимался их классифицировать.

В это время подошел капитан Немо. Он остановился, показал рукой на какую-то темную массу.

Это лес острова Креспо, подумал я, и не ошибся.