К середине 2033 года дела шли просто блестяще: мы были во Франции, мы были в Испании, мы были в Италии, мы были в Германии. Результаты возымел даже проект «Новости»: небольшое подразделение инженеров Ибрагима как раз проводило демонстрацию; у нас даже велись разговоры о том, чтобы запустить на его основе отдельную компанию, привлечь новые инвестиции и превратить ее в нечто вроде нашей собственной социальной сети.

NumberCorp неслась вперед, как хорошо смазанная молния, и я находился если не на самом ее острие, то как минимум рядом с ним.

Я мог бы рассказать о многом, но, думаю, в целом чтение об этих воспоминаниях стало бы для вас напрасной тратой времени. Достаточно заметить, что после объявления о «Сделке с Facebook» события стали развиваться гораздо быстрее. В Долине мало что сравнится с инвестицией от представителя «Большой четверки». К нам будто прицепили ракету Mars V.

Для нашей основной работы Энистон задала четкие цели – с безжалостной точностью повторить те методы, которые мы уже довели до совершенства в Соединенных Штатах: вначале банки, затем – бизнес, привлекавший клиентов своей эксклюзивностью. Верно, в этих водах мы действовали с осторожностью, но первый этап осады уже начался. В общей сложности у нас было около 600 миллионов пользователей.

В кабинете, который занимали мы с Вуртом, висела копия диаграммы, некогда нарисованной для нас самим Джулиусом. ДЕНЬГИ. ВЛИЯНИЕ. РАЗВЛЕЧЕНИЯ. ЗАНЯТОСТЬ. ЭКСКЛЮЗИВНОСТЬ. Рядом с ней был приколот список:

«Вашингтон. Банки; большая часть развлекательных компаний первого и второго круга; большая часть ресторанов первого и второго круга; крупные корпоративные тендеры и контракты.

Нью-Йорк. Банки; все развлекательные компании первого и второго круга; все рестораны первого и второго круга; крупные корпоративные тендеры и контракты; экспериментальная система, социальные связи.

Сан-Франциско. Все согласно спецификации. Ждем (эксперимент): ранжирование стартапов и инвесторов, интеграция между венчурными компаниями и трастами + штрафы».

Те же идеи, мало-помалу прибиваясь к нашим берегам, курсировали во всех городах, где нам довелось побывать. «Бангкок: рейтинг секс-работников??? Коломбо: как обеспечить доверие к политикам/демагогам? Лондон: полицейские участки? Парламентские рейтинги?»

Поговаривали, что Гарвард и другие университеты Лиги плюща стали предлагать стипендии: только теперь речь не о малоимущих, а о низкорейтинговых студентах.

Был ли я слеп? Зачастую суть компании сложно разглядеть изнутри. В какой-то момент из XCorp, производящей это, это и еще вот это и имеющей оценочную стоимость во столько-то миллиардов, она превращается в XCorp, где я просиживаю штаны напротив этого, этого и еще вон того парня. С людьми то же самое: нам крайне сложно увидеть себя в точности такими, какие мы есть, ведь мы так долго живем в собственной шкуре, что просто не можем быть объективны. Близкое знакомство порождает презрение, но, наверное, правильнее будет сказать, что близкое знакомство взращивает слепоту. В течение года этот список носился над Ямой, а я был слишком слеп, чтобы как следует в него вчитаться.

Я твержу себе, что должен был держать это в голове. Должен был понимать, что на самом деле происходит, когда Ибрагим и его интеграционная команда уезжает на три-шесть месяцев, а потом возвращается под всеобщие рукоплескания. Мы имели дело с целыми городами; миллионами жизней, которые мы незаметно направляли в новое русло.

Возможно, следующие обстоятельства помогут вам понять, почему мы уделяли этому так мало внимания. 2030-е были, мягко говоря, непростым временем. Мы занимались рекламой, но на тот момент были как никогда близки ко второй холодной войне. Пара реактивных самолетов, пролетевших над южным Китаем, обернулись угрозами. Угрозы в руках политиков превратились в риторики и эмбарго. Китай вежливым и добродушным тоном намекнул на экономические санкции и полную остановку всех крупных поставок в США.

Высокотехнологичная индустрия была на подъеме. В нашу сторону потекли оборонные контракты – особенно от правительственных органов киберзащиты. SpaceX и NASA готовили новую миссию по колонизации Марса и разбирались с тем, что пошло не так в первой. Акт Тьюринга, запрещавший нанимать ИИ, если с работой мог справиться человек, подвергался пересмотру. Кремниевая долина возлагала большие надежды на будущее. По-настоящему пленительные надежды.

И посреди всей этой шумихи находились мы. Нас нельзя было назвать горячей штучкой. Приложение Facebook люди открывали по тридцать раз на дню. «Номер»? Ничего подобного. «Номер» существовал где-то на фоне. Джулиус однажды сравнил его с зубной щеткой: она всем нужна, но вспоминают о ней всего дважды в день. Посреди всеобщего хаоса на нас не обращали ни малейшего внимания. Нам оставалось лишь распустить щупальца и продолжать учиться, постоянно учиться, как амеба, проникающая в саму ткань мироздания.

Однажды мы сидели в «Лосиной голове», думали и выпивали.

– Почему он так одержим Китаем? – спросил Вурт. Мы, разумеется, обсуждали Джулиуса.

– Не знаю, – ответила Энистон.

– Мы собираемся туда расширяться?

– Нет, все дело в коде, – мрачно заметил Ибрагим, закуривая сигарету. – Некоторые части ядра написал какой-то китаец. Думаю, Джулиус пытается его выследить.

Мы обдумали его слова.

– Но зачем?

– Он вносит в номера хаос, – ответил Ибрагим. – Это эмерджентные эффекты. Без всяких очевидных причин. Модуль религии не работает как нужно. Система ведет какие-то политические подсчеты, но мы и понятия не имеем, что это за чертовщина.

– Ты не можешь разобрать ее на части?

Но нейронные сети так не работают. Модель придется построить с нуля, заново обучить и перепроверить. Одна маленькая ошибка может обернуться гигантским провалом.

– Неподходящий сейчас момент для поисков китайца, – заметил Ибрагим, не обращаясь к кому-то конкретному.

Мы согласились и снова выпили.

– А у тебя что нового? – спросил Ибрагим.

– Рестораны, – ответил Вурт.

– Рестораны?

– Они начали пользоваться номерами, – объяснил Вурт. – Сначала несколько крупных сетей, верхний ценовой сегмент, заведения на пять звезд. Помните ресторан «У Цезаря»?

Мы помнили ресторан «У Цезаря».

– Теперь они позволяют бронировать столики только тем, у кого номер вроде как не ниже восьми тысяч? – добавил Вурт.

– Это уже ни в какие ворота, – сказал Ибрагим. – Теперь нельзя даже поесть, если ты не знаменитость, да?

– Такие места всегда отличались эксклюзивностью, – возразил Вурт. – Сейчас продажи у нас просто бешеные.

– А еще клубы, – вставил я.

– И клубы, – подтвердил Вурт. – Все эксклюзивное.

Я и правда был слеп.

Жизнь устаканилась и вошла в приятный ритм. Каждый день я просыпался у себя в квартире. Стены с отделкой под кирпич, явно японская гора на настенном экране и я, резко подрывающийся с кровати. Пока я метался по дому, Google Home играла мне музыку. Моя одежда не отличалась разнообразием: джинсы, туфли, футболка NumberCorps. Мне выдали футболки пяти разных цветов, и я менял их с религиозным рвением. Черную всегда берег для пятницы, на случай если мы решим выйти в свет.

Наши новые апартаменты были встроены в круговую стену кампуса; квартиры Tercel снесли и все отстроили с нуля. Мы часто шутили, что руководство пожалело денег на железобетонный каркас, поэтому его решили заменить людьми. Я жил в западном кольце – комплексе «Эдисон»; мой маршрут пролегал через половину «Теслы», где для освещения использовались тусклые псевдовинтажные лампы, которые загорались, реагируя на приближение. По территории курсировали маршрутки, но ими почти никто не пользовался: большая часть сотрудников ходили пешком, бегали или ездили на велосипеде. Со стороны мы, должно быть, выглядели как армия муравьев NumberCorp, которые по утрам стекались к главной башне. Большинство из нас возвращались уже ночью, чтобы поспать; апартаменты пустовали и больше напоминали номера шикарного отеля.

Время от времени мимо нас проносился черный автомобиль Джулиуса. Если неделя была удачной, мы пытались его догнать: красные, запыхавшиеся, с улыбками на лицах.

Я приходил в офис к пяти, может, шести утра. Программисты обычно собирались около десяти; мы с Вуртом такой роскошью не располагали. Именно мы должны были стать первым сообщением во всех почтовых ящиках, а к моменту пробуждения техномира – что также происходило примерно в десять – и вовсе нестись на всех парах. В качестве компенсации мы полностью прекращали работу в обед и возвращались к ней только после шести вечера. Ужин мы проводили перед мониторами, печатая одной рукой и одновременно уплетая бургер с кофе.

– Эй, Удо, – иногда говорил Вурт. – Как расстаться с девушкой-японкой?

– Что?

– Подослать к ней толстяка с малышом, – сдавленно смеясь, выдавал он в темноту.

Мой рабочий чат, жужжа, подсказывал контекст, и я улыбался в ответ. С неизменно фееричной дурновкусицей мы откапывали в темных уголках интернета старые каламбуры и мемы. И чем длиннее были дни, тем мрачнее становились шутки.

Какими странными и безрассудными мы были тогда. Мы с Вуртом поднимались на крышу, чтобы покурить, и там, в компании других бессонных душ, глядели на город огней и шика. Мы наблюдали за башнями, которые вздымались все выше и выше вслед за человечеством, тянувшимся к самым небесам. Мы видели апартаменты и крыши, которые сверкали будто бриллианты на фоне ночного неба.

Иногда мы презрительно усмехались всей это бессмыслице – всем этим буржуазным душам, закутавшимся в роскошь, чтобы изолировать себя от острых краев действительности; а между клубами дыма улыбались и мечтали о том, как эти улицы будут принадлежать нам, – мечтали о том, за что презирали других.

В каком-то смысле я полюбил Долину, несмотря на все странности и причуды. В этом чувствовалось своеобразное безумие, которое в любом другом обществе было бы отброшено и забыто; но здесь его превозносили, уважали и спонсировали. Я, к примеру, однажды посетил вечеринку Google (и черт возьми, гугловцы умели отрываться), где почетным гостем был Деннис Рыбак. Рыбак основал компанию AirRail, которая тогда едва не уничтожила частный транспорт, благодаря сети Rail и беспилотным автобусам Google. Джулиус был его большим фанатом, а значит, таковыми автоматически становились и мы.

Мы собрались побеседовать, но в итоге напились, свернули не туда и оказались в компании не менее пьяных русских, утверждавших, что могут воскресить любого человека в виде чат-бота. Они попросили у Вурта доступ к его сообщениям и твитам, подключили поток данных к своим планшетам, и будь я проклят, если сущность, с которой у нас завязался (текстовый) разговор, не считала себя Расселлом Вуртом и не выдавала реплики, чертовски похожие на него самого. Затем нас подобрала группа проходивших мимо гугловцев и отвела на другую вечеринку, а забулдыги-воскресители принялись обхаживать кучку инвесторов в углу.

Сегодня вы знаете их под названием «Культ Лазаря», или «Говорящие с мертвецами». На сайте www.speaktothedead.org вы можете пообщаться с ожившей цифровой версией близкого человека – но только в текстовом виде. Церковь, Халифат и Конгресс хотят объявить их вне закона. Если кто-нибудь постучит вам в дверь и пообещает вечную жизнь в качестве ИИ, помните: мы с Вуртом их едва не переехали. Если бы не автопилот в машине, на вашей загробной жизни можно было бы поставить крест.

Подобные вещи появляются и исчезают спорадическими волнами. В конце концов, это же Долина; именно здесь рождаются и умирают странные идеи.

Со временем наш неспешный путь к глобальной доступности стал заметен – в основном потому, что мы стали привлекать финансирование, и потому, что Вурт хотел, чтобы нас заметили. Горстка настороженных журналистов потребовала объяснить, что Коммон им припас. Джулиус улыбнулся своим акульим оскалом и отправил к ним Вурта.

«Если держишь людей за яйца, считай, что завладел их сердцами и душами», – однажды сказал он. Мы хотели дать намек на расширение за океан. Куда именно? Конечно же в Великобританию. В Европу. Впереди еще столько миров, которые можно покорить.

Что изящными и весьма окольными путями приводит нас в Соединенное Королевство. С точки зрения количества пользователей Британия была не так уж и важна – всего лишь около 60 миллионов человек, – но там, где другие видели искусство и культуру, мы видели нечто куда более ценное – обширную сеть банковских и финансовых операций, которая укоренилась в самом сердце Англии и разрослась до того, что опутала весь мир замысловатой паутиной старше иных стран. Конечно, сейчас она представляла собой лишь тень своего былого могущества, и все же путь к господству над мировыми банками определенно лежал через Британию.

Тогда мы испытывали нехватку персонала, поэтому меня временно закрепили за британским филиалом и вместе с горсткой подчиненных Энистон перебросили на другую сторону Атлантики, в мрачный Лондон, где на каждом углу за нами следили камеры видеонаблюдения, а улицы по ночам светились от фонарей и театров.

Хорошая новость была в том, что Соединенное Королевство явно хотело нас заполучить. Экономика страны шла на спад, а фунту стерлингов еще только предстояло восстановить свои позиции после легендарного Брексита. За средним британцем числился долг в сорок тысяч фунтов, а бизнес массово покидал страну. Правительство и агентства по найму встретили нас с распростертыми объятиями: британский офис почти моментально вырос с тридцати до трехсот сотрудников.

Плохая новость была в том, что мы облажались.

Одна из крупнейших индустрий Соединенного Королевства – это образование. Каждый год миллионы студентов прибывают на британские берега, чтобы заплатить втридорога за элитный диплом. Большинство таких студентов родом из Азии. И стоило им пробиться через печально известные препоны британской иммиграционной службы, как наш алгоритм набрасывался на их банковские счета – притом что у некоторых из этих банков не было интеграции с «Номером». Алгоритм видел, что у этих людей в Британии нет ни финансовой истории, ни сети из друзей и знакомых. С точки зрения «Номера» они были практически никчемными членами общества.

Целые легионы студентов начали жизнь в Британии, имея номер немногим выше 2000. С тем же успехом их можно было заклеймить насильниками или наркоторговцами. Бары и клубы отказывались их пускать. Банки отказывались выдавать кредитные карты. Организации, сдававшие студентам жилье, отказывались иметь с ними дело. Телефонные компании устраивали проволочки.

Затем стали поступать звонки от полиции. Почему, спрашивали они, вам отказали в этих услугах? А. И почему же у вас такой низкий номер? Кому вы задолжали денег?

Тот факт, что почти все эти студенты были из Китая или Индии, лишь усугублял ситуацию.

Даже сейчас я не могу сказать, что мы повели себя как расисты. Это была всего лишь статистика, ни больше ни меньше. Мы просто этого не понимали, пока не стало слишком поздно. В течение многих лет Британия принимала и отвергала людей самых разных национальностей, поддерживая их разнообразие и в то же время умудряясь испытывать неловкость насчет собственной культуры; классический британский дух, который некогда удерживал целые империи, можно было сравнить если не со знаменем, сплачивающим людей, то по крайне мере с камнем, на который всегда можно опереться.

Как раз здесь удар оказался самым болезненным. Когда загремели барабаны и кто-то прокричал: «Расист!» – ответом стало яростное сопротивление. Так начался Лондонский Этнический Марш.

4 августа 2032 года во время протеста у южного берега Темзы, вблизи Ньюингтона, выпущенная полицией пуля попала в молодую студентку-индианку. Она выжила и поправилась, но к тому моменту инцидент уже спровоцировал волну ожесточенных стычек по всей стране. Толпы студентов хлынули за стены университетов.

Позже утверждалось, что в деле была замешана армия. Что молодежь вооружили политики консервативного толка. Что репортажи в СМИ спровоцировали новые случаи насилия по всему городу; кто-то сражался за Англию, кто-то – против. К концу недели двенадцать человек погибли, а в больнице устроили пожар.

Мы приняли вызов. В 3 часа ночи того же дня мы с Вуртом уже были на своих боевых постах. К 6 утра мы вывели в эфир отрепетированный ролик с обращением Джулиуса.

– Мы потрясены до глубины души, – произнес он. – В мире по-прежнему существуют расисты и безрассудные, жестокие люди. Мы в NumberCorp все еще пытаемся свыкнуться с тем фактом, что наш труд был использован как средство угнетения.

– Каждая технология, когда-либо созданная человечеством, использовалась и для того, чтобы угнетать, разрушать, сеять распри, – продолжал он, глядя прямо в камеру. – Средства коммуникации по всему миру использовались для координации мировой войны. Интернет – для оправдания терроризма. Вероятно, мы забыли, что с теми же целями может быть использована и наша технология. От имени NumberCorp я хочу пообещать: мы сделаем все от нас зависящее, чтобы подобное никогда не повторилось в будущем. Крепитесь.

Когда мы закончили, он сделал звонок.

– Ибрагим, Эзра? Ко мне в кабинет, через пять минут. Таких людей нельзя пускать на улицы.

Спустя неделю мы без лишнего шума выпустили очередное обновление. Мы не могли учесть нелегальные связи, но тот, кто в открытую дружил с людьми, помеченными как склонные к насилию или расизму, получал минус к своему номеру. На закрытом совещании Джулиус показал нам серию детальных прогнозов: со временем любой человек, замеченный в ненависти к другим, будет опускаться все ниже и ниже в рейтинговой иерархии.

А если технические СМИ с удивлением посмотрят в нашу сторону, что с того? Что вообще журналисты знают о технологиях? Да и кому какое дело до этой прессы? Ведь мы были на стороне Добра. Мы Меняли Мир. Занимались Важным Делом.

Большая часть сотрудников компании сочли это весьма хитроумным решением.