Умереть под праздник – что может быть хуже, особенно для тринадцатилетней девочки.

У Эмилии недавно начались месячные, собственное тело ее пугало, щеки покрылись прыщами. Она грустила об уходящем детстве. На уроке, когда читала вслух, буквы как будто наталкивались друг на друга, сливались, но учительница ничего не понимала и продолжала стыдить ее при всех. Эмилии казалось, что только ей одной грустно в мире счастливых, а теперь еще и приходилось постоянно слышать: «Мужайся, дорогая, ты должна жить дальше». Эту фразу произносили многозначительным тоном, как нечто мудрое, надоедливые знакомые и соседи, которые знали ее с детства. Больше всего раздражало то, что они выражали соболезнования, волоча сумки с шампанским и апельсинами, их мысли уже были заняты праздничным ужином у телевизора, будущим, которое для нее стало мертвым.

Новый 1998 год Эмилия с отцом встречали на кухне в полном одиночестве. Сидели в тишине, избегая смотреть друг на друга. Пустой стол, выключенный телевизор, грязная посуда в раковине.

Вдалеке слышались хлопки петард, которые взрывали во дворах нетерпеливые дети, не в силах дождаться полуночи. Из соседних дворов, из освещенных окон напротив доносились взрывы смеха, громкая музыка, потом резко убавленная – возможно, из приличия или потому, что кто-то вспомнил о горе в семье Инноченти.

На самом деле Эмилия ничего не чувствовала. Только необратимый коллапс внутри: правый желудочек, левый желудочек, аорта. Она смотрела на мраморную столешницу и видела в ней, как в волшебном зеркале, своих одноклассниц.

Наверное, уже нарядились, думала она. Бархатные ободки, клипсы Сваровски, туфли на каблуках. Когда выйдут из родительской машины, сделают макияж поярче, потому что мамы их уже не видят. Еще раз расчешут волосы складной расческой, поправят браслеты, кольца, колготки, которые не привыкли надевать под короткие юбки. Наконец, в совместно арендованной по случаю праздника маленькой таверне, где из динамиков льется хит What is love? а бутылки «Спрайта» аккуратно выстроились в ряд, маскируя водку, они триумфально пройдут перед мальчиками.

Это была бы ее первая вечеринка без родительского контроля. А она здесь, с папой, размышляет о том, что ее отрочество закончилось, так и не начавшись.

Ты должна была научить меня пользоваться помадой, мысленно упрекала она. Одолжить мне свой лифчик, проводить на вечеринку и посоветовать, как отвечать этим стервам Софии и Ванессе, которые не хотят со мной дружить и вечно дразнят «рыжей». Ты должна была показать мне, как ходить на каблуках и курить не затягиваясь. Ругать меня за то, что я не хочу делать уроки, что трачу время на видеоигры вместо того, чтобы читать книги, которые ты хотела, чтобы я прочитала. Ты должна была рассказать мне о способах контрацепции и объяснить смысл стихотворения Пасколи, которое я не понимала. Вместо этого ты умерла.

Отец вдруг встал. Наверное, было девять или десять вечера, но на самом деле время исчезло, вокруг расстилалась лунная пустыня, где отсутствовала гравитация, не было ни дня, ни ночи – не было жизни, только немая материя.

Отец с усилием, но решительно встал. Уперся обеими руками в стол. Посмотрел на Эмилию.

Они могли бы питаться замороженными продуктами и едой из ближайшей кулинарии годами. В ту ночь, как и во все последующие, они даже не пытались заснуть без таблеток. Говорят, что к болезни близкого можно привыкнуть, смириться с ней, потому что каждый день ты видишь любимого человека таким измученным, таким неузнаваемым, что в конце концов просто отступаешь.

Но почему? – хотела бы возразить Эмилия. Почему отступаешь? Пусть бы она лежала там, на противопролежневом матрасе, всегда. Пусть весом в тридцать девять килограммов, пусть страшная, без волос, оглушенная морфием, но все же ее мама.

Да, Эмилия была эгоистичным и избалованным ребенком, единственным в семье. Но попробуйте-ка вы жить после.

Если бы Эмилия могла, она бы двумя руками цеплялась за эту груду костей, за эту увядшую в тридцать семь лет кожу. Она держала бы при себе эту изможденную, скелетную версию своей мамы до тех пор, пока не наступил бы подходящий момент. То есть когда ей исполнилось бы сто лет. А лучше сто десять. Если бы повезло, они могли бы даже умереть вместе, с разницей в несколько часов или дней. Мама уже не могла самостоятельно питаться, едва дышала, но что, если был бы выбор? Между возможностью погладить ее по щеке, сжать теплую руку, рассказать, как прошел день в школе, и невозможностью это сделать.

Так вот, отец встал, оперся руками о стол и посмотрел ей в лицо, прервав беспорядочно скачущие мысли – от капельницы с морфином до Сони и Ванессы с блестками на веках, от звонка в похоронное бюро до поцелуев, которые ее одноклассники подарят друг другу на вечеринке без нее под негромкую музыку, – как будто смерть и первые поцелуи, опухоль и грохот колонок – одно и то же.

– Эмилия, мы должны поужинать, – сказал отец.

Он похудел, глаза запали, веки припухли от слез.

– Надо приготовить пасту.

Небритый, внезапно поседевший, совершенно разбитый. Но решительный и непреклонный.

– Остались ты и я. Будем держаться вместе.

Когда я открыл дверь гаража на окраине Альмы и показал Эмилии помятый красный «сеат ибицу», она рассмеялась.

– Сколько же ему веков?

Она подошла к капоту с нескрываемым интересом и указательным пальцем нарисовала на пыльной поверхности огромный пенис.

– Марта бы не одобрила, – подначивал я ее, – скажи?

– О, Марту бы стошнило! Она согласилась бы сесть только в идеально чистый мерседес.

Я отыскал маленький ручной пылесос. Он много лет валялся без дела в ящике вместе с какими-то инструментами, назначения которых я не знал, так как всегда предпочитал им Джакомо Леопарди. Я старательно очистил сиденья от дохлых мух, крошек и паутины. Приведя салон в удовлетворительное состояние, я проверил масло, воду, колеса. Наконец пригласил Эмилию садиться.

– Прошу! Если хочешь, дам порулить!

– Нет, нет.

Эмилия покраснела. Она села на пассажирское сиденье, надела солнцезащитные очки и тут же сменила тему:

– Так сверкает чистотой, что даже глазам больно. Как новенькая, как в семидесятых.

– Восьмидесятых, – поправил я.

Я повернул ключ в замке зажигания, не зная, чего ожидать. Последний раз я ездил на ней больше года назад на свидание с Джизеллой в мотеле «Долины». Это воспоминание навеяло грусть.

«Бензина полбака, – подумал я, – может хватить доехать до Турина, а потом уехать из Пьемонта, откуда в детстве я выезжал летом только в Лигурию, к морю».

Старая телега завелась, чудом выехала из гаража. Скользя по провинциальной дороге, набирая скорость на спуске, она выбросила нас в мир.

Эмилия опустила стекло, хотя было холодно. Ноябрь решил стать самим собой. Я жал на педаль газа, как будто за мной гнались, а она высунула голову из окна, чтобы ветер бил ей в лицо, развевал волосы. Сама жизнь летела нам навстречу.

Я вспомнил про Марту. Ее имя было единственной зацепкой, которая могла помочь мне восстановить историю Эмилии. Мы тяжело дышали в комнате, освещенной, как в Средневековье, свечами, когда впервые прозвучало это имя. И я накинулся на него с таким голодом, о котором и не подозревал.

Дело было так: Эмилия спросила, чем я занимаюсь в жизни, и я совершенно спокойно ответил, что преподаю итальянский язык в начальной школе. Ее реакция была странной: удивление, смешанное с тревогой. Покачав головой, она прокомментировала:

– Не может быть! Я трахаюсь с учителем…

– Что в этом такого?

– Жалкое зрелище… – Она закрыла лицо обеими руками. – Марта мне этого не простит, когда узнает.

– Кто такая Марта?

Эмилия никогда ни о ком не говорила, разве что иногда об отце. Казалось, у нее не было никакой жизни до приезда в Сассайю. Я сел, скрестив ноги, и приготовился внимательно ее слушать. Она открыла лицо и с предельной серьезностью ответила:

– Моя подруга по пансиону.

Разве в девяностые или в нулевые кто-то еще отправлял детей учиться в пансионы? – сразу захотел спросить я, но Марта была важнее.

– У нее очень высокие стандарты, – с гордостью продолжила Эмилия. – Она живет в Милане, в шикарном районе, у нее квартира сто квадратов. Работает научным сотрудником в фармацевтической компании. Круто, да? Встречается только с директорами, нотариусами и всегда сама платит за ужин, потому что она свободная женщина, феминистка.

– Не говори ей, что встречаешься с учителем. Подожди, пока я стану… ну, не знаю, профессором!

– Обмануть Марту? – возмутилась Эмилия. – Мы дали клятву. Порезали кончики пальцев и обменялись кровью. Клятву нельзя нарушать.

– И какого же парня хотела бы для тебя эта Марта?

– Ну… – Эмилия задумалась. – Какого-нибудь брутального мужика. У которого куча бабла, но при этом он образован. Выпускник серьезного вуза: физик, математик. Менеджер.

Я так не смеялся, наверное, лет двадцать.

– Менеджера в Сассайе ты не найдешь, и в Альме тоже. Но брутальных мужиков, пропахших навозом, в рваных майках, с мозолистыми руками – сколько угодно.

Потом случилось нечто странное. Эмилия как будто отключилась. С отсутствующим взглядом, накручивая на палец прядь волос, она пробормотала:

– Она всегда читала мне их сочинения перед сном.

Но когда я спросил, о ком она говорит, Эмилия смутилась.

– Так, ничего.

Я думал об этом эпизоде и снова вспоминал ее ответ Базилио: Марке. Что я знал о ней? Ничего. Ее отец – я видел его один-единственный раз на балконе с матрасом и простынями – показался мне человеком состоятельным. Возможно, пансион – это что-то типа американского кампуса, где учатся дети из богатых семей. Вероятно, в провинции Пезаро-э-Урбино было такое заведение. Стоило поискать информацию в интернете.

Дорога вилась через лес, где-то рядом журчал ручей, разрезая черные горы.

– Куда едем? – спросила она, подняв стекло.

– На вокзал, – ответил я, – где бы нас никто не отыскал.

– Мандельштам, – улыбнулась Эмилия.

Я повернулся посмотреть на нее: веснушки, тонкие потрескавшиеся губы, которые не выдержат зимы; глаза, матовые и непроницаемые, как угли. Как я смог полюбить ее, не зная, кто она?

Когда мы подъехали к перекрестку, я долго стоял у знака «Стоп», хотя дорога была пуста.

Я чувствовал, что не всегда, но иногда она лгала мне. Почему на предложение порулить она просто не сказала, что у нее нет водительских прав? Это же пустяк.

Я хотел повернуть налево, к одному заведению на равнине, о котором слышал много хорошего, но никогда там не был. Я хотел, чтобы у нас все было по-новому, как будто мы только что родились. Но в последний момент, будто камикадзе, повернул в противоположную сторону.

Ресторан назывался «Зеленый олень». Он еще сохранился, он был там, на одном из холмов Донато в долине, более солнечной, чем наша.

Когда мы подошли ко входу, у меня внутри все сжалось. Последний раз я переступал этот порог воскресным днем в начале августа. Двадцать пять лет назад.

Эмилия тоже не решалась войти. Стояла и смотрела на дверь, словно ожидая, что кто-то ее откроет. Я не мог это объяснить, мне не хватало данных. Ее нерешительность взяла верх над моей, и я толкнул двери.

Время бывает беспощадно, бывает чудодейственно.

Когда я думаю о том, что оно сделало с моей долиной – с городками, где в шестидесятые годы прошлого века проживали тысячи, а сейчас осталось несколько десятков человек, – у меня ноет сердце. Каменщики и каменотесы Сассайи славились на весь мир, тогда здесь жило тридцать пять семей. Ниже, за Альмой, выращивали коноплю, там были суконные фабрики. Я помню из детства пекарни, рынки, множество лавок, праздники в честь святых покровителей, бары, где гул голосов не стихал до позднего вечера. А потом словно чума прошла, опустели дома и бары, рестораны и площади. Как будто время превратилось в лавину, сошедшую с горных вершин, и заглушило все голоса.

Но здесь, в «Зеленом олене», время сберегло все до мелочей. На стенах все так же висели оленьи рога, все так же смотрели на тебя стеклянными глазами чучела сов и куропаток. И много черно-белых фотографий мужчин в шляпах и женщин в платках из тех времен, когда этот край был богат и никто представить себе не мог, что их внуки массово сбегут отсюда. Даже столы, мне показалось, были накрыты теми же скатертями, на них стояли те же резные деревянные салфетницы.

Но поскольку сегодня было не августовское воскресенье 1990 года, а среда или четверг ноября 2015-го, в зале с видом на Альпы было пусто. Только Эмилия задумчиво ходила между столиками, поглаживая столовые приборы и салфетки.

– Не представляешь, как давно я не была в ресторане.

– Я тоже.

– Но тебе, кажется, грустно.

Я замер, чувствуя себя неловко, не зная, что ответить. В отличие от нее, я не умел лгать.

Из кухни вышла пожилая синьора в фартуке, с волосами, собранными в пучок, и спросила нас, где мы предпочитаем сидеть. Эмилия выбрала квадратный столик у окна с видом на Момбароне. Мы сели друг напротив друга, и пока синьора зажигала тонкую свечу, я чувствовал, как дрожат мои руки. Я даже вспотел.

Самосаботаж, вот как это называется. Когда хочешь выбраться из болота, позволить себе обычный поступок – пригласить девушку на ужин, и в то же время хочешь наказать себя за эту попытку, поэтому из всех мест выбираешь худшее.

Эмилия с любопытством читала нехитрое крестьянское меню: полента с дичью, полента с сыром, запеченная с маслом полента. А я старался сосредоточиться на ней, на ее прекрасной улыбке, на настоящем, которое представлялось чистым листом, но мой взгляд, словно притягиваемый магнитом, все время соскальзывал в сторону, на длинный стол, накрытый для большой и шумной семьи, – в прошлое. И пока Эмилия заказывала литр домашнего вина и поленту с сыром для нас обоих, перед моими глазами, как на любительской киноленте, мелькали веера, тосты, смех того воскресенья, и невидимый пресс давил на легкие.

– Сколько у тебя было девушек?

Я резко вернулся в настоящее.

– Почему ты спрашиваешь? – Я заметил, что наши бокалы наполнены вином. – Разве количество имеет значение?

– Черт, конечно! Имеет, и какое! Ну, выкладывай. – Эмилия подняла свой бокал. – Только чур правду.

– Ноль, – признался я, чокнувшись с ней бокалом. – У меня никогда не было невесты.

Она недоверчиво покачала головой:

– Ни одного романа за тридцать шесть лет?

– Только редкие, унылые случайные связи. И даже они начались поздно.

– Ты никогда не влюблялся? Не жил с девушкой? Не знакомил девушку со своей семьей?

Последний вопрос уколол меня больнее всего.

Я сказал:

– Нет, ничего этого не было, – и по ее лицу понял, что ответ ей понравился.

Мы опустошили бокалы в один прием. Вино помогло мне прийти в себя.

– А ты? – спросил я.

Эмилия как-то сразу приосанилась. Откинулась на спинку кресла и картинно вздохнула.

– У меня была куча парней! Мы чпокались в туалетах ночных клубов в Риччоне. Но были и серьезные романы, по два-три года. Один раз даже пять лет – с Эмануэле, моей самой большой любовью.

Говоря это, она не смотрела на меня. Улыбалась как бы сама себе.

– Мы жили вместе, когда учились в университете. Он даже предложил мне выйти за него замуж… Но я была не готова.

Из всех ее слов я инстинктивно выхватил одно: «Риччоне».

Принесли поленту. Эмилия засияла. Не знаю, что тому было причиной – вино, ресторан или удачное «собеседование» у Базилио, – но она определенно пребывала в прекрасном настроении. Я же, наоборот, чувствовал себя так, словно к моим ногам привязан камень, а под столом озеро, черное и глубокое, готовое в любую минуту поглотить меня. И потому мне захотелось взять все это внезапно свалившееся на меня незаслуженное, неожиданное счастье и сжечь его к чертовой бабушке.

– Какими судьбами из Марке в Сассайю? – Я не смог сдержаться, даже не посмотрел на еду. Серьезно, жестоко, отчаянно: – Вернее, из Риччоне в Сассайю?

Лицо у Эмилии потемнело. Она перестала жевать, отложила вилку и уставилась на меня. В ее глазах я, без сомнения, увидел ненависть.

– Со мной допросы не работают, запомни раз и навсегда. – Она вытерла уголки рта салфеткой. – Если будешь вести себя как мудак, я поем, возьму твою машину и уеду. Плевать, что у меня нет прав и я не знаю дорог. Разобьюсь, а ты останешься без машины.

Я опешил от такого преображения.

– Я тебя о чем-то спрашивала? Например, почему ты привел меня сюда, ведь это место причиняет тебе боль? Спрашивала, о ком или о чем оно тебе напоминает? Пыталась расковырять твою рану? Нет, потому что я не дерьмо.

– Прости.

Внезапно я взял ее руку и сжал ее.

Закрыл глаза. Чувствовал, как по щекам катятся слезы, но ничего не делал, чтобы скрыть их.

А она, должно быть, удивилась, потому что после минутного колебания тоже сжала мою руку, лежавшую на скатерти рядом со стаканами и хлебной корзинкой. Я не видел ее лица, но слышал, как она тихо сказала:

– И у тебя свои скелеты в шкафу, да?

Я чувствовал, что тону. А ее рука удерживала меня.

– Послушай, давай поедим. Не позволим остыть этой чудной поленте. Знаешь, как говорит Рита, другая моя подруга по пансиону? Нужно с чего-то начинать. Я не верила, не хотела, но пришлось. Выбрала Сассайю, потому здесь очень красиво. Здесь… – она ненадолго задумалась, – как в каменной утробе. Ты в безопасности, безгрешный, в тепле, как в яслях рождественского вертепа. А там, снаружи, мир, холодный и злой.

Я открыл глаза и посмотрел на Эмилию сквозь слезы, понимая, что, пусть она всегда лгала мне, пусть я еще не знал, какую цену мне придется заплатить, это была, конечно, любовь.

– Не спрашивай меня больше ни о чем, – закрыла тему Эмилия. – Будем жить, будем трахаться, но не будем переходить границы, договорились?

Когда все ее одноклассники, одетые в темное и аккуратно причесанные, пришли в церковь на отпевание, никакого сердца у Эмилии больше не было.

С первой скамьи, предназначенной для близких родственников, она обернулась назад, туда, где сгрудились те, кого мама едва ли знала по именам. Она рассматривала их одного за другим, одноклассников и особенно одноклассниц, у которых уже налилась грудь и округлились бедра, а она оставалась плоской, как гладильная доска. Угадывала за каждым опущенным взглядом и вынужденным молчанием мысли о новогодней вечеринке, на которой она не была, о персиковой водке, выпитой прямо из горла, об ощущениях после пущенного по кругу косяка, обо всем «ну это», как они называли петтинг и прочие робкие попытки заняться сексом.

Они там, их дороги убегают за горизонт, и впереди вся жизнь. А она здесь, в тупике. Ее горизонт – гроб матери, которую звали Чечилия и которая любила романы Ричарда Форда, Даниэля Пеннака и стихи Умберто Сабы. Ей было тридцать семь лет, она преподавала итальянский язык в начальной школе в Равенне и любила море больше, чем горы.

Она любила загорать, отплывать на катамаране далеко от берега и любоваться пляжными зонтиками, превратившимися в цветные точки, – «Смотри-ка, Эмилия!» – любила обедать в ресторане, не сняв купальника, под которым был песок. Но больше всего она любила возвращаться в сентябре в школу, встречаться с учениками, слушать их рассказы о каникулах, проверять читательские дневники, которые просила вести летом.

Ее мама была хорошим человеком, она никогда и никому не сделала ничего плохого.

Она за свой счет обустроила школьную библиотеку. Бесплатно подтягивала по итальянскому детей из малоимущих семей. Когда у мамы случился выкидыш – Эмилия хорошо помнила эту историю с неродившимся братиком, хотя ей было всего пять лет, – она пару дней прорыдала в постели, а потом записалась в волонтеры и ходила развлекать малышей в отделении детской онкологии.

Пока священник говорил, вернее разглагольствовал, об истине и справедливости Божьей воли, забавные мамины выражения, ее привычка снимать с книг обложки и разбрасывать их по дому, ее манера расспрашивать Эмилию о мальчиках, изогнув одну бровь, безвозвратно канули в прошлое.

Отныне Эмилия будет возвращаться из школы, как всегда униженная учительницей итальянского и Ванессой с Софией, которые стягивали с нее трусы в туалете, – «Рыжая – бесстыжая! Фу!» – и больше не увидит маму с книгой в гостиной.

Не заплачет, забравшись к маме на руки и положив голову ей на грудь. Не услышит больше ее слов: «Они слабые, поэтому обижают тебя. Сильные всегда великодушны». Каждый раз, открывая двери дома, она будет натыкаться на пустоту. Глубокую, гулкую пустоту, еще пахнущую маминой одеждой, аккуратно разложенной в шкафах, ее духами, стоящими на полочке в ванной, ее романами, заполнившими весь книжный шкаф в гостиной, к которым они с отцом никогда не прикоснутся.

Когда гроб вынесли из церкви, Эмилия больше не видела ни одноклассников, ни учителей, ни родственников, ни неба, ни земли. Когда гроб с телом ее матери задвинули в высокую погребальную нишу на кладбище Равенны и начали замуровывать с пронзительным скрежетом шпателя по свежему цементу, Эмилия больше не могла дышать, не могла стоять и упала как подкошенная.

Придя домой, она набрала на мобильном телефоне мамин номер и услышала в ответ: «Абонент временно недоступен». Она набирала ее номер каждый день, как одержимая. Продолжала звонить, чтобы вместо привычного: «Слушаю тебя, милая» услышать автоматический голос: «Абонент временно недоступен».

Неправда, что потом жизнь продолжается.

Потом наступают последствия.

И первым, самым важным в жизни Эмилии, стала глухая, непримиримая ярость.