Однако вскоре горничная толкнула резные двери и пропала из поля зрения, спустившись по крутой винтовой лестнице вниз. Сыщики переглянулись и последовали за ней. Каждый вспомнил, как в книгах аристократы избавлялись от нежеланных гостей с помощью ловушек в лабиринтах в старинных замках.

— Все чудесатее и чудесатее, — проворчал Крячко.

— Все страньше и страньше, — подтвердил Гуров, отвечая скорее своим мыслям о деле Юлии Юнг в целом. Развращенные сынки дипломатов, «Отроки во вселенной», скинхеды, помешавшиеся на трупах врачи… Теперь еще и это! Феодалы, которые правят вертолетами, как каретой, прибывают в родное поместье по воздуху и заточают в подземелье гостей.

И все же вместо каменного колодца или ямы с кольями они с Крячко оказались в великолепной светлой кухне в средиземноморском стиле. На уютных шкафах разбеленного аквамаринового и бежевого цветов стояли фарфоровые молочные кувшины, керамические миски для замешивания теста и плетеные корзины с фруктами. Под потолком висели десятки медных сковород, форм для пирогов, половников и кастрюлек. Вдоль стен выстроились пузатые менажницы с орехами и расписные стеклянные банки, полные рифленого мини‐зефира, мятных маршмеллоу, разноцветных лакричных палочек, темного карамельного драже, сладких сушеных ягод, миндальных лепестков, жареного арахиса, засахаренных лимонных долек, бергамотовых леденцовых петушков, кокосовых чипсов, коржиков медовой пахлавы и нежнейших пралиновых конфет. Пристроенная в углу кофемашина наливала две чашки мокачино. В приоткрытой духовке поднималась партия эклеров, для начинки которых кто‐то уже смешал легкой лопаткой фисташковый крем.

На состаренном ясеневом столе, будто купленном в ярмарочный день во французской провинции, высилась башня из профитролей в лавандовой глазури, обнесенная крепостной стеной из печатных пряников, вдоль которой лежали крупные ягоды клубники в белом шоколаде. С подвесного светильника свисала конструкция с нанизанным на ленты имбирным печеньем, покрытым изящной кружевной росписью.

Едва не задевая головами нижний ярус печенья, над сферой из темного бельгийского шоколада, наполненной шербетом‐смузи из драгонфрута и ванильным муссом с черникой и черной смородиной, склонились три молодые женщины: огненно‐рыжая вертолетчица, широкоплечая платиновая блондинка в костюме фокусника и кудрявая брюнетка с радужным удавом на пышной груди.

— Только не говорите, что я зря летала, — Ольга Валиводзь сделала акцент на последнем слове и щелкнула пальцами, — за арахисом в соленой карамели!

— Мы со Шнурком, — тягуче пропела брюнетка низким голосом, — тебя предупреждали!

— Вы со Шнурком — змеи.

Гурову показалось, что удав заметил их и предупредил хозяйку кивком узорчатой головы и ехидным шипением. И, как он мог судить по отвисшей челюсти Крячко, от напарника тоже не укрылись змеиный свист и жест.

— Девочки, кажется, за нами наблюдают, — не поворачивая головы, произнесла брюнетка.

Блондинка легко поднялась, поставила на поднос чашки с мокачино и обернулась к сыщикам.

— Господа полицейские! Ваш кофе готов. А десерт, — ее рука с татуировкой в виде перевернутого Безумного Шляпника из «Алисы в Стране чудес» театрально указала на торт, — на столе. Наше долгожданное безумное кофепитие, — она прикоснулась к невидимому цилиндру на своей голове, — наконец объявляется открытым!

* * *

Кофе в вестибюле двенадцатого корпуса СГУ оказался сносным, и Банин постарался растянуть стакан до окончания шестой пары, после которой ему обещала уделить время Татьяна Юрьевна Ермакова, последняя из оставшихся на кафедре психологии личности учениц доктора наук, профессора Алексея Анатольевича Соляйникова.

Когда студенты покинули аудиторию, она стерла с доски таблицу, которую недавно нарисовала, и предложила Банину сесть.

— Устраивайтесь за партой. У магистров уже семестр закончился. Хотя, правда, не представляю, о чем вы хотите поговорить. Алексей Анатольевич известен сравнительно небольшому числу узких специалистов. И вы, кажется, не из их числа.

— Я изучал психологию заочно в МГУ, — сказал Банин. — Писал диплом по психологии творчества. Пригодилось однажды в расследовании серии убийств, совершенных студентом ВГИКа. Молодой человек был сценаристом. Использовал свой уникальный опыт для написания сериалов канала «НТВ».

— Что ж. Теперь понятно их качество, — печально заметила Ермакова. — Как говорят, это многое объясняет.

— Я здесь, чтобы поговорить о времени, когда ваш научный руководитель погиб.

— Боже, — она запустила руки в густые русые волосы, — это было очень давно. И я была такой юной.

— Сколько вам было?

— Да я даже не помню. Второй курс.

— В это время вроде бы не работают над дипломом…

— Был еще специалитет. На втором курсе распределяли по просеминарам, чтобы студенты попробовали себя в разных направлениях психологической науки. И я записалась к Соляйникову, чтобы писать у него курсовую. Помню, как дотянула до последнего и дома отключили свет. Пришлось линовать листы А4 и писать работу на двадцать страниц от руки при свечах. Тема была «Социально‐психологическая характеристика бретерства». Я с упоением читала работы французских исследователей (это было просто после французской гимназии), Лотмана, мемуары современников о Толстом-Американце.

— Необычный выбор для второкурсницы… — слабо удивился Банин.

— Ну, я была романтичной натурой. Алексей Анатольевич пошел навстречу моим увлечениям. Знаете, это вообще было ему свойственно. Он считал, что если молодежь увлекается чем‐то, это достаточное основание, чтобы позволить ей изучать это. У нас на спецсеминаре изучали специфику социализации сексуального влечения Виктора Мохова и Сергея Ткача. Ребята ездили в тюрьмы, говорили с психопатами, погружались в зачастую опасные субкультуры.

— В том числе скинхедов?

— Да. Сначала Алексея Анатольевича пригласили дать заключение по делу о нападении национал‐социалистов на африканских студентов меда. Он решил углубиться в тему и набрал команду, которой это было интересно.

— Юлию Новину, Дину Соколову, Радомира Грецева, Лидию Полетучую, Егора Слепокурова, Ивана Рюмина и Максима Тевса?

— Вроде бы. Хотя я не всех даже визуально помню.

— Они не выделялись среди остальных?

— Что вы! Просто у меня профессиональная деформация. Кончился объем памяти на имена, фамилии и лица.

— Значит, это были популярные ребята?

— Очень. Я, например, с ними рядом не стояла. Они уже на пятом курсе, получают деньги за грант, то есть зарабатывают наукой, а я — никто, неоперившийся желторотый птенец, до диплома‐то еще далеко. Хотя Алексей Анатольевич меня заметил. Ему понравилось, как я работаю. Он выпустил меня с докладом на студенческую конференцию. Я выступала в одной секции как раз с этими пятикурсниками.

— Какими они были?

— Дружными. Но о‐о-очень разными. Новина была совершенно без комплексов. Все шутили, что первого же робкого мужчину, который решится заплатить ей за консультацию, она своей раскованностью добьет. Такая красотка. Спортивная блондинка с идеальными чертами лица: почти одинаковые по ширине лоб, скулы, щеки; мягкие брови, квадратный подбородок и очень чувственный, ягодный рот. Ее все любили. За острый ум, легкий характер, смешливость, раскованность. Даже Алексей Анатольевич, мне кажется, не мог устоять. Он расцветал, когда Юля входила в аудиторию.

— Как же он позволил такой девушке писать жесткие вещи о скинхедах? В публикациях в «ЖЖ» она, по сути, обвиняла их в том, что они нападают на приезжих, компенсируя в том числе неудачи с женщинами.

— Значит, вам известно про вторники «Отроков во вселенной»?

— У всех своя профессиональная деформация. «Отроки» скрывали от преподавателей свою блогерскую деятельность? — поинтересовался Павел.

— Конечно! — откликнулась Татьяна Юрьевна. — У нас консервативный вуз. Но, честно говоря, сомневаюсь, что даже в какой‐нибудь Вышке спокойно приняли то, что они делали. Погружение в запрещенную субкультуру, тесное общение с экстремистами, непосредственное наблюдение актов насилия, обнародование результатов исследования в научно‐популярной форме… Стэнфордский тюремный эксперимент Филиппа Зимбардо отдыхает.

— А о чем писали коллеги Юлии?

— Ну… Дина Соколова занималась социальной подоплекой претензий бритоголовых к приезжим. «Они занимают наши места в вузах, наши рабочие места». Вот это вот все. Ваня Рюмин больше писал о жертвах. Радомир Грецев изучал «карлоту», «карликов»… — медленно перечисляла Ермакова.

— Подростков двенадцати‐четырнадцати лет, вступивших в движение? — уточнил Банин.

— Большинство были из неблагополучных, неполных или пьющих семей. Говорили, что у него самого очень жестокий отец.

— А Лидия Полетучая?

— Ей были интересны «модники». Вообще семиотика движения: стриженые волосы, «бомберы», футболки со сценами насилия, черные жилетки, подтяжки, заточенные или налитые свинцом пряжки, подвернутые джинсы…

— Цепочки, берцы… — продолжил Павел Банин.

Ермакова улыбнулась:

— Занятный нарциссический компонент.

— Кстати, о нарциссах. Кто из оставшихся — Слепокуров или Тевс — публиковался в четверг?

Она помолчала и наконец ответила:

— Максим. Максим Тевс. А почему вы, коллега, считаете, что он был нарцисс?

— А почему вы, коллега, считаете, что он «был»?

— Тевс действительно делал многое напоказ, был достигатором. Но его чувство собственной значимости, вера в свой талант и великую судьбу были обоснованны.

— Ему удалось остаться в роли наблюдателя в процессе изучения скинхедов?

Ермакова замялась:

— На нашем спецсеминаре поговаривали, что нет.

— Как это отразилось на его карьере?

— Тогда никак. В две тысячи шестом году принципиальность мог проявить только Алексей Анатольевич. Но он погиб, так, наверное, ничего не узнав. Мы когда‐то приходили всем семинаром поздравлять его с днем рождения. Жуткий дом, полный маргиналов подъезд.

— Кто из «Отроков во вселенной» оплакивал Соляйникова больше всех?

— Егор Слепокуров. Он больше всех работал по гранту. Читал много научной литературы, занимался всеми темами понемногу, прекрасно писал, редактировал статьи для международных журналов. Несколько раз ездил на конференции в Англию, говорил с первыми скинхедами‐расистами.

— А Юлия?

— Она бы в любом случае не стала демонстрировать личное. — Ермакова пожала плечами. — А потом почти сразу уехала. А Егор окончил аспирантуру. Издавал сборник памяти Соляйникова, организовывал конференцию на его юбилей…

— Кто‐нибудь из «Отроков во вселенной» связывался с вами или другими членами кафедры (может быть, чтобы найти своих) в последнее время?

— В наш век интернета? — Она ухмыльнулась. — А в чем, собственно, дело?

— Юлия Новина погибла две недели назад. Ее похитили и жестоко убили. — Банин не любил моменты, когда свидетелям приходилось показывать фото жертв. Но порой это было необходимо, чтобы люди перестали скрывать что‐то или оценили всю серьезность ситуации.

Татьяна Юрьевна опешила.

— Значит, — повторил Банин, — никто из «Отроков во вселенной» с вами и вашими коллегами не связывался?

Она покачала головой.

— Позвольте еще одно уточнение?

Ее взгляд стал выжидательным.

— У Юлии была любимая серьга — тень, — проговорил Банин. — Ее очень интересовала эта тема. Она собиралась делать новый проект, посвященный какой‐то медийной личности, которая не боялась жить по велению тени.

— Мы все, — тихо сказала Ермакова, — живем по велению тени. Что до юнгианского архетипа, то обращение могло относиться к кому угодно. После лекции Соляйникова на эту тему — что‐то забавное там случилось — большая часть курса, на котором учились «Отроки во вселенной», называла друг друга тенью. — Она приложила руки к вискам. — От них только и слышно было: «Что ты ходишь за мной как тень? Тень знает! Чужая тень — потемки».

— «Тень, знай свое место»?

— В том числе. Но с иронией, конечно. Вообще, если хотите знать мое мнение, образы, от имени которых «Отроки во вселенной» писали свои посты, и были их тенью. Они даже старались назначать важные даты на свой день недели. А когда погибла Юля?

Банин впервые задумался об этом:

— В четверг.

* * *

Радужный удав Шнурок не сводил узких глаз с Крячко, и тот уповал на неизменное хладнокровие Гурова. Кто‐то должен был оставаться беспристрастным в сонме лучших подруг Юлии Юнг — настоящих невест Дракулы, порочных и наделенных сверхъестественной силой красавиц и дьяволиц.

— Как давно вы стали частью «Паствы» Юлии? — спросил Гуров.

— Никогда, — невозмутимо ответила Ольга Валиводзь.

— То есть? — удивился полковник.

— То есть мы знакомы с юности. Просто теперь могли ее себе позволить. И встречались, обсуждая все, кроме нашего детства.

— Оно, кстати, было нормальным, — хрипло произнесла брюнетка со змеей, и Крячко съязвил про себя: «Верится!»

— Это Аня, — представила Ольга. — Анна Рябцева.

— В прошлом дрессировщица, — подтвердила брюнетка.

— А я — Настя, — протянула татуированную руку блондинка. — По прозвищу Цирковой Цилиндр. В миру — Анастасия Крадина, фокусница.

— Вы коллеги? — спросил Гуров.

Рябцева загадочно улыбнулась:

— Соседи.

— Мы когда‐то снимали студию на четверых, — пояснила Ольга. — Спали, как нищие, на полу.

— Мы и были нищими, детка. — Настя улыбнулась.

— Но перспективными, — подняла палец Анна.

— Я из Вольска, — сказала Ольга. — Познакомилась с Юлькой в поезде, когда устала оттого, что все вокруг ноют: «Учись или работай», и уехала в Москву. Пока ехали, смотрели посты в сообществе «Живого Журнала» «Вписка». Какое‐то время жили у кого придется, а потом нашли съемную квартиру.

— Где уже обосновались мы. — Анна откинула голову, позволяя удаву обвить ее шею.

— Хватались за любую работу. — Настя поднялась, чтобы достать из шкафа менажницу и насыпать в нее конфет.