Для консервативного еврейского обряда похоронное агентство предлагало гроб из темного красного дерева с постелью из красного бархата. Православный вариант был обит голубым бархатом, выполнен из бронзы, меди и нержавеющей стали, покрыт сверху четырнадцатикаратным золотым напылением в виде креста святого Лазаря и вручную отполирован до слепящего блеска. Поклонников католицизма и органной музыки в «Нейротрауре» ждал вишневый саркофаг с акустической системой и компьютеризированным надгробием, под которым лежала алая бархатная постель.

Было слышно, как наверху нехотя поддалась дверь и Слепокуров швырнул об пол Apple MacBook Air Чуева.

— Я начинаю думать, что ты мне не рада, милая! Может быть, твои мысли занимает он, а? — До Ангелины донесся звук удара и стон Чуева. Было слышно, как Егор открывает дверь пустой ванной. — Очень интимно, но маловато для меня. Я у тебя мужчина с размахом. — Дверь в ванную хлопнула, и, очевидно, маньяк распахнул ту, что вела в VIP-зал. — О-о‐о! Здесь кроется какая‐то тайна! Как интригующе и фантастически!

Его нарочито грузный шаг сотрясал лестницу. Ангелина чувствовала, что не может дышать из‐за панической атаки. Ладони потели, а низ живота болел. Недолго думая, она подняла тяжелую крышку одного из гробов, забралась внутрь, опустила себя регулируемой постелью вниз и закрылась изнутри.

— Где же ты прячешься, малыш?! — требовательно завопил Егор и подпел доносившейся из кабинета Чуева песне:

Hush now dear children, it must be this way

Too weary of life and deceptions.

Rest now my children

For soon we’ll away

Into the calm and the quiet.

Было слышно, как он щелкнул выключателем и, когда комнату залил яркий свет итальянской хрустальной люстры, стилизованной под паникадило, присвистнул:

— Милая, ты в домике? Надеюсь, там удобная кроватка?

Ангелина крепче сжала шприц с острой иглой в руке и вздрогнула, потому что Слепокуров с силой распахнул первый гроб:

— Кто‐кто в теремочке живет? — А потом следующий. — Кто‐кто в невысоком живет?

Его шаги то приближались, то отдалялись, пока он не оказался совсем близко. На глазах Ангелины выступили слезы.

— Сюрпри‐и-из! — послышалось совсем рядом.

Вдруг раздался выстрел. И страшный грохот.

Ангелина не успела ничего понять, как крышка гроба, в котором она пряталась, распахнулась и над ней оказалось перепуганное лицо Банина.

— Милая, как ты?

Она оперлась на его руку и села в гробу, как Белоснежка.

— Все это не так уж и романтично. А как ты узнал, что я здесь?

— Здесь, — Павел указал на вишневый гроб, — ручки в виде гранатов. Этот фрукт бог подземного царства Аид уговорил съесть Персефону, которая отказывалась от пищи. Ведь, — Банин улыбнулся, — зерна граната — это символ брака.

— А где этот? — спохватилась Ангелина.

— Сбежал, — коротко ответил Павел. — Но мы знаем куда.

* * *

Дверь в детскую девочек в доме отца Хрисанфа осторожно открылась, и человек с ножом потянул старшую из обитательниц, которая спала, уткнувшись в подушку, за густые волосы. Холодное лезвие коснулось горла, и девушка покорно встала на четвереньки, чтобы сползти с кровати.

— Я подарю тебе сережки, — пообещал мучитель.

— А я тебе — браслеты, — ответил в темноте ледяной женский голос из‐под откинутого одеяла на соседней кровати, и Егор почувствовал, как в затылок ему уперся ствол пистолета. — Дернешься, — твердо сказала Лиля, — убью.

— А я, — Слепокуров никогда не слышал такого обещания смерти, как в голосе Глеба, — с удовольствием помогу.

Руки Егора похолодели, и он поднял их как можно выше. За его спиной раздался разочарованный голос вышедшего из шкафа Олега:

— Жаль, ты не дернулся.

Продолжая держать маньяка на мушке, Лиля убедилась, что сестра в безопасности, и подтвердила слова Назарова:

— Зря.

Дверь в комнату открылась, и на пороге появился Гуров:

— Егор Иннокентьевич, добрый вечер. Понимаю, как вы разочарованы встретить не группку девочек, а отряд полицейских. Но поверьте: мы щедры на сюрпризы. И наверняка каждый по‐своему вас удивим.

* * *

Любовь Евгеньевна Озеркина сидела в допросной, гордо выпрямив спину. Но когда к ней завели закованного в наручники Слепокурова, наблюдавшему из‐за стекла Гурову показалось, что ее ударили по хребту.

Егор же сосредоточился на коротковатых пальцах своих рук, сложенных на столе.

— Твой прекрасный принц, мам, — сказал сидящий напротив Любови Евгеньевны Глеб.

— В тебе просыпается литературный дар рода, — откликнулась она. — Может, возьмешься за перо, пока я отбываю срок, сын?

— Твой пример еще в юности научил меня, что лучше арестовать сказочника, чем стать им.

— Добрый вечер, — поприветствовал собравшихся Гуров. — Мы все здесь, чтобы прояснить некоторые моменты.

— Как же вы туго соображаете, — пробормотала Озеркина, — если еще не все поняли.

— Может быть. — Гуров открыл папку с материалами одного из присланных выборгскими, томскими и казанскими коллегами дел.

— Егор Иннокентьевич…

— Да‐да, — с готовностью откликнулся Слепокуров.

— У меня фотографии из городов, где были совершены коррелирующие с вашим преступным почерком нападения на женщин в период вашей учебы в аспирантуре.

Егор бросил беглый взгляд на фотографии четырех девушек:

— Впервые их вижу.

— Хорошо. А сам типаж вам никого не напоминает?

— Робин Эллакотт, рыжую подружку детектива Страйка из книжек Роулинг. — Он кивнул на Озеркину. — Вон у нее на даче полно!

— Девушки похожи на мою сестру Искру, — прошептал Глеб, стараясь не выдавать волнения.

— Вот здесь, — продолжал Гуров, — жертвы убийств в городах, куда вы ездили вслед за вашей сожительницей. — Сыщик специально использовал этот слово, что уязвить хотя бы Озеркину. — Егор Иннокентьевич, вам есть, как психологу, изучавшему феномен насилия, что сказать о виктимологии субъекта?

Слепокурову явно польстило упоминание его академических достижений. Он грациозно взял стопку фото и внимательно рассмотрел их.

— На мой взгляд, очевидна тяга к миниатюрным рыжеволосым голубоглазым почти нимфеткам, а что?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал Гуров, — что так бывает, когда жертвы являются суррогатами сексуального объекта желаемого, но по каким‐то причинам недосягаемого для преступника?

— Допустим.

— Это могут быть авторитетные фигуры вроде матери или даже бабушки?

— Безусловно, — развел руками Слепокуров. — Эдипов комплекс еще никто не отменял. И именно кровное родство лидирует в таких случаях.

— Так‐так. В роли суррогата может быть сверстница?

— Робко любимая одноклассница или знакомая с песочницы соседка, — охотно кивнул Егор. — Нежные чувства или давняя связь превращают вожделение в их адрес в табу. Накопившаяся сексуальная энергия требует колоссальной разрядки, и…

— А бывает так, что объект желания — ребенок субъекта?

— Разумеется. Даже Чикатило пугался, что допускает мысль о насилии над собственными детьми. Он заходил в спальню сына…

— Это понятно. А может быть так, что второй и третий типы жертв у субъекта отождествлены?

— То есть он хочет, — Слепокуров подозрительно сощурился, — постороннее существо, которое считает частью своей семьи?

— Как вариант.

— Ну, такое возможно, наверное.

— Как в этом случае поступить уже прибегавшему к убийству серийнику?

— Откатиться назад.

Делая вид, что записывает, Гуров спросил:

— То есть как?

— Взять частями, — расплылся в гаденькой улыбке Слепокуров. — Просто жестоко изнасиловать, избить хорошенько.

— Особенно если девушка из тех, кого легко запугать? Как ваша сокурсница Дина Соколова, например.

— Ну, она была нежный цветочек. Вся такая из дружной семьи физиков‐лириков. А с ней случилась какая‐то беда?

— Ее заманили в лес, опоили и изнасиловали незадолго до вашей защиты.

— Ай‐ай‐ай! Не хотелось бы прибегать к виктимблеймингу, но ей не следовало оставаться с посторонним мужчиной наедине практически накануне свадьбы.

— Она хотела наложить на себя руки, — сказал Гуров.

— Насколько мне известно, у нее все хорошо, — пожал плечами Слепокуров. — То есть не сделала ведь.

— В отличие от девушки, на которую вы действительно положили глаз, верно? — Лев положил на стол фотографии Искры.

Любовь Евгеньевна с гневом посмотрела на него, Глеб — на Егора.

— Ваша дочь, госпожа Озеркина, — обратился к писательнице Гуров, — действительно ушла из жизни сама. Но церковь верно отпевает ее как убиенную. Это справедливо за то, что она за несколько дней до своей смерти пережила.

Он перевел взгляд на ее любовника и не успел среагировать на то, как Озеркина вцепилась когтями в его самодовольное лицо. Она давила ему на глаза с такой силой, что он просил о пощаде, и никто не мог оторвать ее от обидчика. Ни Лев, ни Глеб, ни подскочивший конвой.

Когда все закончилось и Слепокуров был отправлен к врачу, она попросила воды.

— Можно мне еще листы? Много листов. И ручку.

— К тебе пришло вдохновение? — уколол Глеб.

— Осознание, — тихо сказала она. — Сделай так, чтобы мое творчество не оставило шанса выйти из тюрьмы при жизни для нас обоих. Ты умеешь мстить. Ты мой сын.

* * *

Похороны Софьи Лобовой собрали бы много народу, если бы не летний дождь, вставший на Елшанском кладбище плотной стеной. Капли отбивали дробь по зонтам и памятникам. Ноги увязали в жиже. Похоронная команда торопилась, не подавая виду, и боялась уронить гроб, поскользнувшись в грязи.

Ангелина стояла поодаль от остальных. Ей казалось, их знакомство с Софьей произошло едва ли не в царстве Аида, и ушедшая в его тьму была похожа на Монику Беллуччи в «Дракуле».

— Что насчет девичника? — справа от нее возник все еще носивший медицинскую повязку на голове Чувин.

— Пока не решила.

— Знаешь, я тут подумал, надо фильм «Практическая магия» в основу скрипта класть. — Он взял Ангелину под руку и осторожно повел к машине. — Вот сама подумай. Ты вся такая волевая, борешься с восставшими маньяками, сильная. Брюнетка‐огонь. Как Сандра Буллок. А твои рыжие подружки будут, чтобы уравновесить тебя, как… две Николь Кидман. Там, кстати, хоть одна свободна?

— Вы неисправимы!

— Мне просто маньяк треснул стильным пресс‐папье в виде гроба по башке.

— А я, кажется, после больничного сразу в декрет уйду.

— Что я буду без тебя делать?

— Вы выкрутитесь.

— Но если будет совсем вопрос жизни и смерти… Ну, смерти‐смерти… Я тебе позвоню. Кстати, видел на «Озоне» пальчиковый театр «Семейка Аддамс». Хочешь, малышу подарю?

— Александр Бориславович, за кого вы меня принимаете? Конечно, хочу!

* * *

В аэропорт «Гагарин» съехались все саратовские ученики Льва Гурова. Он с тоской отметил про себя: «Только без Папки».

— У нас есть подарок, — сказал Банин.

— Пожалуйста, пусть это будет не рыба. Супруга меня убьет.

Все засмеялись.

— Это сборник неопубликованных статей Алексея Анатольевича Соляйникова, Максима Тевса и Юли Юнг. — Банин достал книгу. — Мы отдали сохранившиеся дневники учеников Соляйникова на кафедру, и ее сотрудники напечатали вот такое издание.

— А еще на факультете будет аудитория имени этих троих, — добавил Олег Назаров.

— Мы тоже будем к такому стремиться, — хором заявили Береговы.

— Вот уж в ком я не сомневаюсь, — улыбнулся Гуров. — Как ты? — Он повернулся к Глебу. — Если захочешь сменить обстановку, дай знать. Нам с Крячко в команду толковые парни нужны.

— Нет, Лев Иванович. Хотя спасибо. Здесь, в Пристанном, моя сестра. Впереди суд над матерью. И кто знает? Может, я и правда однажды напишу о жизни нашей семьи книгу. Я пока возьму отпуск и поеду туда, откуда мы.

— К озерам? В земли сказителей?

— Ну да. Теряешься в догадках, кто ты, — поезжай туда, откуда ты.

— Хороший план. Объявляют посадку. Пожалуй, тоже последую ему.

* * *

Самолет твердо держал курс в столицу, скользя над поверхностью облаков. Гуров смотрел на параллель его крыльев, думая о параллели разума, которую воплощают серийные убийцы.

Он вспомнил, как на лекции в Куантико один из лучших профайлеров мира Холден Форд, много лет проработавший специальным агентом отдела поведенческих наук ФБР, рассказал, как Эдмунд Кемпер его обнял. Форд тогда консультировал следователей на пределе возможностей. Участвовал в расследовании трехсот дел. Он заболевал, расстался с девушкой, эмоционально выгорел. И здоровяк Эд шагнул к нему, чтобы обнять, в кандалах.

Это было одновременно эмпатично и пугающе. Отталкивающе, милосердно и жутко.

Хватило бы у него сил вот так стоять в объятиях бездны? Или просто пора уходить со сцены? Браться за менее страшные дела. Не вовлекаться. Отключать телефон на выходные.

Из аэропорта он дал знать Крячко о возвращении и вышел к ожидавшей его жене. Мария была красива, как уже почти знойное московское утро. Она загорела, пока его не было. И казалась статуэткой из слоновой кости в длинном кружевном платье с коротким рукавом.

— Очень красиво! — выдохнул он.

— Догоняем Анджелину Джоли на выходе в Каннах.

— Куда ей до тебя!

— Скажешь тоже! Это ж Анджелина Джоли. Просто красивых женщин часто недооценивают.

— Неужели?

— Да‐да. Слушай, а давай, — жена обняла его, — пойдем в ту итальянскую кофейню на Патриках завтракать?

— Итальянскую? — сощурился Гуров.

— Лев, — укоризненно улыбнулась она. — Нас пригласили мои друзья.

— Одна детская писательница мне сказала, что мне не место на вашей нарциссической клумбе, между прочим.

— Одна детская писательница? Это какая же? Уж не Любовь Озеркина ли?

— Она самая.

— Пусть помалкивает. Ее пьесу убрали из репертуара нашего театра. Институт репутации, знаешь ли.

— А я Банину билеты на «Отроков во вселенной» подарил. Выходит, в итоге всего этого пострадала моя репутация!